ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ ЧЕРНАЯ И БЕЛАЯ МАГИЯ
Уважаемые форумчане!!!Внимание! Важная информация для РЕГИСТРАЦИИ на форуме:

Пожалуйста, не регистрируйтесь на этом форуме с электронными адресами mail.ru, bk.ru, inbox.ru, list.ru - вам могут не приходить письма с форума!
Вы можете воспользоваться адресами типа yandex.ru, rambler.ru, gmail.com и т.д.


ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ ЧЕРНАЯ И БЕЛАЯ МАГИЯ
 
ФорумФорум  ПорталПортал  КалендарьКалендарь  СобытияСобытия  ЧаВоЧаВо  ПоискПоиск  ПользователиПользователи  РегистрацияРегистрация  ВходВход  
УВАЖАЕМЫЕ ФОРУМЧАНЕ И ГОСТИ ФОРУМА!!!НАШ ПРОЕКТ «ЧЕРНАЯ И БЕЛАЯ МАГИЯ» ПРИГЛАШАЕТ ЖЕЛАЮЩИХ НА ОБУЧЕНИЕ В НАШИ ШКОЛЫ, КУРСЫ, ПРАКТИКУМЫ, МАСТЕР-КЛАССЫ, СЕМИНАРЫ. А ТАКЖЕ В НАШЕМ ПРОЕКТЕ НА ПОСТОЯННОЙ ОСНОВЕ ВЕДУТ ПРИЕМЫ И КОНСУЛЬТАЦИИ- ПРАКТИКУЮЩИЕ МАСТЕРА. ПРОВОДЯТСЯ ДИАГНОСТИКИ РАЗЛИЧНЫХ СИТУАЦИЙ И СОСТОЯНИЙ, ОКАЗЫВАЮТСЯ УСЛУГИ ПО РЕШЕНИЮ ВАШИХ ПРОБЛЕМ.
Фаза Луны
Август 2019
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 
КалендарьКалендарь
Последние темы
» ВЫПУСКНИКИ ШКОЛЫ РУН ОТВЕТЯТ НА ВАШИ ВОПРОСЫ ( эксперимент )
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСегодня в 12:13 автор Карима

» ВНИМАНИЕ! ОТКРЫТ НАБОР НА МИНИ-КУРС "ЗАЩИТЫ"
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСегодня в 11:47 автор Гелла

» УРОК №3 - ЧЕРНАЯ МАГИЯ
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСегодня в 10:27 автор Адриана

» УГАДАЙТЕ ЗНАМЕНИТОСТЬ.
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСегодня в 3:04 автор DIVINA

» В.В. Козлов, А.А. Карамышев "Шаманизм: онтология, психология психотехника"
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСегодня в 2:51 автор Iden

» УРОК 2 . СИМОРОН
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 21:16 автор Таиса

» КАК ПРАВИЛЬНО ОПРЕДЕЛИТЬ И КАК ПРОТИВОСТОЯТЬ НЕГАТИВНОЙ ЭНЕРГЕТИКЕ?
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 21:14 автор lti

»  Практика Таро - "Живой или мертвый?"
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 20:47 автор Natala

»  УРОК 1 . ОСНОВЫ МАГИИ " НЕГАТИВ И ЧИСТКИ"
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 19:46 автор Таиса

» ВНИМАНИЕ! ЗАПИСЬ: МК «ЧИСТКА ДЕНЕЖНЫХ ПОТОКОВ»
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 19:01 автор Cyanea

» СМОТРИМ НЕГАТИВ РУНАМИ
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 18:09 автор goncha

» ДИАГНОСТИКА ОТНОШЕНИЙ НА ТАРО МАНАРА от MALFRIDA
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 17:12 автор Евгений

» Определяем: одушевленное или не одушевленное!
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 16:46 автор DIVINA

» ЧТО ЗА ШИРМОЙ ?
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 16:34 автор DIVINA

» ЧТО ПРОИСХОДИТ? ОПРЕДЕЛЯЕМ ЭНЕРГЕТИКУ СИТУАЦИИ.
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВчера в 16:25 автор Бала

Кто сейчас на форуме
Сейчас посетителей на форуме: 84, из них зарегистрированных: 5, скрытых: 0 и гостей: 79 :: 1 поисковая система

Nasiyat, Psidelia, Карима, анастасия76, миларепа ману

Больше всего посетителей (619) здесь было Вт 22 Дек 2015 - 18:08
Мы в социальных сетях
Поделиться
 

 Константин Сомов Война: ускоренная жизнь

Перейти вниз 
На страницу : Предыдущий  1, 2, 3  Следующий
АвторСообщение
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСб 4 Май 2019 - 15:46

В мундире вермахта

1 сентября 1939 года немецкая армия вторглась в Польшу, началась Вторая мировая война, а уже через три месяца в декабре того же года в Германии были введены талоны на одежду по 100 пунктам. Победоносно шагающий по Европе вермахт в то время еще никаких ограничений не имел, они ждали его впереди. Когда через полтора года гитлеровцы вошли в Россию, вид этих бравых парней в отличной форме с засученными рукавами («Вопреки уставам мирного времени нам разрешили расстегнуть верхнюю пуговицу на серо-зеленых мундирах и закатать рукава, чтобы мы могли почувствовать небольшое облегчение в условиях палящего зноя», — Готтлиб Бидерман) и тяжелых, уверенно ступающих по чужой земле сапогах, производил более чем внушительное впечатление на многих наших соотечественников.
Однако уже 2 августа 1941 года, на 42-й день Великой Отечественной, на совещании у начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера в докладе генерал-интенданта Клебергера о положении с обмундированием прозвучало следующее: «Запасы имущества были пополнены. Перед началом кампании имелся запас обмундирования и обуви в размере 5 % общей потребности. Сейчас положение напряженное. Необходимо провести в войсках на Западе мероприятия по сбору и экономии обмундирования. Компенсировать недостающее количество сапог поставками ботинок и краг. Вопрос о снабжении зимним обмундированием. Поставки зимнего обмундирования, заявки на которое были отправлены в мае, позволили обеспечить лишь небольшую часть общей потребности. Запад должен обойтись своими ресурсами. В распоряжении начальника управления вооружений сухопутной армии достаточный запас обмундирования, предназначенного для действующих войск на Востоке. Этого запаса хватит до октября сего года. Проблема подвоза обмундирования. (Будет подвезено: 2 комплекта суконного обмундирования на каждого человека, шапки, наушники, перчатки, шарфы и теплые жилеты.)»
Но не дожидаясь подвоза шапок, наушников и теплых жилетов, наиболее дальновидные немецкие военачальники и простые солдаты, понявшие, что война в России, похоже, надолго, стали готовиться к зиме заранее. Одно из свидетельств тому — сводка о положении в оккупированных немцами прифронтовых районах, подготовленная разведчиками нашей 16-й армии от 18 августа 1941 года на основании агентурных данных, опросах местных жителей, солдат и командиров, возвращающихся из немецких тылов, допросов пленных, писем и дневников немецких солдат и офицеров, в которых говорится, что «на некоторых пленных, несмотря на лето, было надето по три пары белья: одна пара немецкая и две красноармейские, снятые с убитых и раненых, — заранее готовятся к холодам».
Осенью 1941 года жителям каждой оккупированной фашистами деревни было предписано поставить для германской армии по 3–4 пары валенок, а бургомистрам и старостам собирать у населения шубы, шарфы, варежки.
Неустанно заботясь о своих солдатах, немецкое командование издало также памятку «Защита от обморожения». Вот она: «Ноги и руки особенно чувствительны к морозу. Менять чаще носки (грязь не держит тепла), вкладывать солому, картон или газетную бумагу. Для защиты ног от обморожения рекомендуется завертывать сапоги в солому или тряпки. Лучшей защитой для ног являются валенки (русские) или сапоги, изготовленные из соломы (выделку последних производить силами пленных или местных жителей). Защита рук: лучше иметь 2 пары тонких перчаток, чем одну пару толстых. Очень хороши варежки (из русского брезента), сделать указательный палец».
«Зима брала свое, немцы — свое, — вспоминал Василий Свиридов. — Придумали они сапоги делать из соломы и довести до каждой десятидворки план — полторы пары, то есть три сапога. Ничего не поделаешь, заказ надо выполнять. Собирались к кому-нибудь в хату, обычно вечером, и из ржаной соломы плели в три прядки, потом эти плети сшивали суровыми нитками, стараясь выдержать форму сапога. Сапоги эти сдавали в комендатуру, а та отправляла их на фронт».
«Стояние в карауле было пыткой, независимо от того, сколько вещей на тебе надето. Мы выглядели, как игрушечные мишки, — пишет в своей книге «Дорога на Сталинград» о зиме 1941-42 годов пехотный солдат Бенно Узер. — Две пары кальсон, две пары брюк, два свитера, солдатская рабочая одежда, полевая форма и толстое меховое пальто, изготовленное специально для несения караульной службы. Наши головные уборы были с меховыми наушниками. Открытыми оставались только глаза и нос. Колючий ветер проникал сквозь ткань, прикрывающую подбородок, и словно тысяча игл вонзались в кожу. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не отморозил нос».
Кроме отобранных у русских теплых вещей немцы пользовались и теми, что были собраны в рамках «зимней помощи» и присланы им из Германии. В своем дневнике немецкого солдата Гельмут Пабст писал: «Вчера привезли несколько одеял, из тех, что были собраны на родине, дома. «Как трогательно, — говорили мы, — как они пахнут нафталинными шариками, как чисты».
Еще труднее, чем немцы, переносили первую русскую зиму их союзники, особенно теплолюбивые южане — итальянцы. Итальянское интендантство разместило заказы в Румынии на изготовление меховых полушубков и теплого белья. Однако русские морозы доставили много неприятностей уроженцам Палермо, Рима и Неаполя. Заказанное в Румынии теплое обмундирование начало поступать на фронт только после 15 декабря, причем оно выдавалось лишь офицерам и часовым для несения караульной службы. Большая часть солдат продолжала ходить в широких и коротких шинелях, совершенно не приспособленных к морозной погоде. Наиболее уязвимым местом обмундирования была обувь. Армейские ботинки, подбитые, согласно требованиям итальянского устава, 72-мя гвоздями, на морозе моментально обледеневали и сжимали ноги ледяными тисками. Между гвоздями набивался снег, что заставляло солдат поминутно заниматься эквилибристикой. Это вызывало насмешки деревенских жителей и недовольство итальянских офицеров.
Итальянские ботинки не выдерживали конкуренции с немецкими сапогами и тем более с русскими валенками, упоминание о которых является обязательным элементом всех воспоминаний участников войны. Историк Валори подробно описывает, что такое валенки, и под конец меланхолически замечает: «Это непревзойденная обувь, теплая и удобная. Если бы эта обувь была распространена среди наших войск, скольких обморожений можно было бы избежать».
Достоинства валенок оценил и итальянский главнокомандующий. Он велел отобрать несколько образцов и послал их в военное министерство с просьбой срочно наладить производство валенок в Италии. Образцы прибыли в Рим, когда в столице Италии была уже весна и стояла теплая погода. Одна за другой интендантские комиссии рассматривали столь непривычные их взору предметы. Возможно, авторитетные инстанции пришли к заключению, что изготовление валенок является причудой Мессе. Более вероятно, что нашлись люди, которые были заинтересованы в том, чтобы валенки не перекрыли путь уставным ботинкам. Как бы то ни было, производство валенок не было налажено, и итальянские солдаты продолжали воевать в ботинках. По официальным данным, зимой 1941-42 годов 3614 человек из 60 тысяч получили обморожения и почти две тысячи из них (3,3 % от общей численности корпуса) были отправлены на излечение в Италию.
Обычно не присущая немцам безалаберность и самонадеянность обошлась их армии зимой 1941-42 годов в тысячи обмороженных и погибших солдат. И это притом, что еще до начала октября были заготовлены солидные запасы обычного и специального зимнего обмундирования, печи, котлы и разборные бараки, но поставки их в войска начались только в декабре и осуществлялись крайне медленно.
Сделав для себя надлежащие выводы, немецкое командование постаралось следующей зимой обеспечить своих солдат всем необходимым и не допустить обморожений. Однако далеко не всегда это удавалось сделать в полной мере. К примеру, в Сталинграде.
Уже в начале 1942 года на снабжение вермахта был принят, а зимой 1942–43 годов получил широкое распространение двухсторонний утепленный костюм, состоявший из куртки с капюшоном и длинных брюк. С одной стороны он был грязновато-белого, с другой — серо-полевого цвета, с трехцветным камуфляжем или размытым рисунком. К костюму прилагались длинные трехпалые рукавицы, которые носились на лямке через шею. Наряду с двухсторонними утепленными костюмами, которые быстро пачкались и демаскировали носивших их солдат, в зимнее время использовалась другая маскирующая одежда из белой ткани: тонкие рубахи, халаты, балахоны, комбинезоны — дешевые и легко отстирывающиеся. Использовался также хлопчатобумажный костюм из двух частей, включавший распашную куртку с воротником, капюшоном с завязками, пуговицами белого цвета и рукавами, прикрывавшими кисти рук, и штаны, которые заправлялись в сапоги или носились навыпуск. Так как этот костюм было невозможно носить вместе с шинелью, под него надевались стеганые куртки и брюки.
Гельмут Пабст (зима 1942–43 годов):
«У каждого на линии фронта — новое зимнее обмундирование. Это типичная для немцев забота о том, чтобы были сменные брюки и куртка защитного серого или белого цвета. В них так много карманов, шнурков и пуговиц, что требуется некоторое время, чтобы достать что-нибудь. В комплект входят меховые ботинки, муфты, шерстяные шлемы и капюшоны. Теперь мы от всего защищены».
Фриц Бельке, 58-й пехотный полк вермахта, Ржев. 20 ноября 1942 года:
«Переход на зимнюю форму одежды в ротном обозе.
Я тоже плетусь с огромной кипой зимних вещей к блиндажам. Немедленная примерка этих, с тоской ожидаемых предметов одежды, вызывает всеобщее удивление и глубокое удовлетворение, и рождественское чувство: хорошая, на вате, верхняя одежда, с изнанки на белом или сером, с капюшоном, со шлемом на голову, рукавицы с манжетами и к тому же хорошие немецкие фетровые сапоги лучше, чем русские Walinkis, такого хорошего никто не ожидал. Теперь может приходить зима».
Далее Фриц Бельке упоминает о том, что как только судьба стала к нему добра и 21 января его перевели в обоз, ему пришлось сдать хороший зимний костюм и вновь остаться «скудно одетым». Справедливо, ничего не скажешь.
Что же касается «хороших фетровых сапог», которые были лучше, чем русские Walinkis, то речь идет о введенных в немецкой армии кожано-войлочных сапогах типа бурок. Голенища их изготавливались из светлого войлока с кожаными полосками по швам. Утепленные зимние сапоги имели серо-зеленый текстильный мех и кожаные головки с войлочной прокладкой, но бывали и на натуральном меху (овчине). Правда, такая, действительно хорошая обувь, не всегда попадала в руки тех, кому предназначалась. Бывало и по-другому.
«На днях фашистские транспортные самолеты, которые продолжают свои ночные полеты, сбросили нашему батальону очень ценный груз, — вспоминал участвующий в окружении гитлеровцев под Сталинградом Мансур Абдулин. — Сапоги утепленные. Или лучше их назвать «бурки», на кожаной подошве, с кожаными головками валенки. Удачно сшиты: теплые и сырости не боятся. Для такой погоды, как сегодня, это лучше, чем наши валенки. Мы все с превеликим удовольствием хорошо обулись. А фрицы злились, что их бурки достались нам. Ночами кричали: «Рус, отдавайт валенки, возьмить автоматы!». У нас и автоматов было немецких полным-полно, и патронов к ним сколько хочешь».
Кстати сказать, разместившаяся в захваченной части Сталинграда осенью 1942 года германская комендатура начала свою деятельность с того, что объявила мобилизацию женщин для работы в немецких госпиталях и сдачу населением теплой одежды и обуви для германской армии. И вновь, уже традиционно, еще больше, чем немцам, страдать от зимних холодов приходилось их союзникам.
Уже поздней осенью 1942 года личный состав румынской армии носил летнее обмундирование. Командиры объявили своим подчиненным, что в ближайшее время получение зимнего обмундирования не предвидится, объясняя это тем, что «базы снабжения находятся в глубоком тылу, а часть обмундирования уничтожена бомбардировкой советских самолетов». Впрочем, одеваться тепло самим румынским офицерам зачастую не могли помешать никакие русские бомбардировщики.
«Передо мной стоят два джентльмена в высоких зимних румынских шапках. Это командиры двух подчиненных мне румынских рот, — пишет в книге «Солдаты, которых предали» командир одного из окруженных в Сталинграде немецких батальонов Гельмут Вельц. — Их окутывает целое облако одеколона. Несмотря на свои усы, выглядят они довольно бабисто. Черты их загорелых лиц с пухлыми бритыми щеками расплывчаты. Мундиры аккуратненькие и напоминают не то о зимнем спорте, не то о файф-о-клоке или Пикадилли: покрой безупречен, сидят как влитые, сразу видно, что шили их модные бухарестские портные. Поверх мундиров овчинные шубы. Спускаемся по склону обрыва, и вот уже стоим среди румын. Кругом, как тени, шныряют исхудалые солдаты — обессиленные, усталые, небритые, заросшие грязью».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСб 4 Май 2019 - 15:54

«Маленькие партизаны»

Примечательно, что по штату в каждой пехотной дивизии вермахта помимо хлебопекарной роты, скотобойного взвода и других подобных подразделений, был даже подвижной механизированный мини-мясокомбинат с коптильным цехом и машинами для изготовления сосисок, а вот банно-прачечного отряда (как в нашей) не имелось. Возможно, и поэтому тоже немецкая армия в течение всей войны страдала от сыпного тифа и другой инфекции.
Так, в одном из секретных приказов по 9-й армии (группы армий «Центр») от 15 декабря 1942 года констатировалось: «В последнее время в районе армии количество заболевших сыпным тифом почти достигло количества раненых». И это не случайно: основными переносчиками сыпняка являются вши, а жилые помещения противника буквально кишели этими паразитами, о чем оставлено немало свидетельств как наших солдат и офицеров, так и собственно немцев.
Не служившая в германской армии, но хорошо проникшаяся в суть проблемы и несколько месяцев прожившая практически на линии фронта в небольшом венгерском городке, автор книги «Женщина и война» Польц Алэн пишет в ней: «К тому времени я уже так хорошо разбиралась во вшах, что знала, где самка, где самец, какая собирается отложить яйца, какая — сытая, а какая — голодная. Когда-нибудь я опишу, что такое вши. Пока, в двух словах, скажу только, что вошь бывает головная, платяная и лобковая. Лобковая вошь живет в волосяном покрове в подмышках и на лобке, платяная — в одежде, а головная — в волосах на голове, о чем говорит и ее название. Если у вас все три разновидности, сколько не ищитесь, они все равно будут вас грызть. Нам советовали намазаться керосином. Мы так и сделали. Вши как были, так и остались, а керосин еще беспощаднее разъедал кожу, да и запах от него был отвратительный. О мытье, конечно, и речи быть не могло».
Участник долгих боев подо Ржевом Фриц Бельке свое знакомство с «маленькими партизанами» описал и подробно, и эмоционально:
«Найти, поймать и уничтожить вражеского господина особо кровожадного рода — вошь — становится длительным занятием. В складках одежды они нашли себе приемлемое место. Резервная армия гнид ожидает своего часа. Она тотчас заменит кровавые потери на поле боя между ногтями больших пальцев. Уничтожение вшей посредством кипячения одежды в этих условиях невозможно и также бесполезно, — некоторые все равно выживают. Также поставляемое средство против вшей «Russla-Puder» не наносит им никакого вреда. Не только их опасность, как переносчиков устрашающего сыпного тифа, принуждает действовать каждого мужчину, но и их ползание, царапание и заметное оживление, когда из холода попадаешь в теплые обстоятельства. Пример этому рассказывает один из камрадов:
«В феврале 1942 года из мужчин нашей дивизии была образована труппа варьете. Она должна была вытащенным с передовой на короткое время воинам доставлять радостные минуты. В Малахове, где также находились боевые позиции 18-го и 58-го полков, нашли для представления большое, хорошо натопленное помещение. Солдаты расселись на дощатом полу плотно друг к другу. Актеры давали самое лучшее и интересное, и маленькие зверьки оживились. Сначала то тут, то там начали тайком почесываться; вши закопошились сильнее, никто не мог больше выдержать, каждый чесался, отирался и энергично бил вшей. Кто-то первый снял гимнастерку, ну, теперь больше не было препятствий, полетели гимнастерки и брюки, с обнаженными телами все мужчины вышли на охоту на вшей — представление продолжалось».
Методы борьбы со вшами у солдат немецких практически не отличались от методов солдат советских, что, впрочем, и понятно, поскольку в данном случае враг был один, общий.
«У всех на фронте завелись вши, — вспоминал Бенно Цизер. — В конце концов мы привыкли к этим паразитам и только изредка устраивали на них облаву. В одном случае нам пришлось кипятить нижнее белье, чтобы уничтожить паразитов. Но у всегда изобретательного Шейха была идея получше. Он попросил у водителя канистру бензина и замочил в нем свое белье. Результат был феноменальный, и после этого мы все последовали его примеру».
Вши преследовали «нибелунгов» и когда тем суждено было попасть в плен, причем безразлично чей — к «Иванам» или их более «цивилизованным» союзникам. Вот только два из воспоминаний немецких солдат, посвященных этой теме. Одно принадлежит сбитому над Каспием стрелку-радисту немецкого бомбардировщика Клаусу Фритцше (лагерь для немецких военнопленных под Сталинградом, ноябрь 1943 года), другое — пехотному солдату вермахта Генриху Метельманну (лагерь для немецких военнопленных Флоренс-Кэмпф США, штат Аризона, апрель 1945 года).
Клаус Фритцше:
«Не знаю, соответствует ли перевод смыслу немецкой фразы, но суть дела в том, что миллионы вшей скоро утащат нас, куда они хотят. Нередко вечером сидим, ищем вшей в одежде, правда, не ищем, а собираем. Идет соревнование, у кого успеха количественно больше. Перед началом основной охоты суем руку под мышку, сжимаем кулак, приближаем к свету и открываем его. Чемпион тот, у кого число схваченных вшей больше.
Надо представить себе картину ежедневной охоты в помещении размером приблизительно 4 х 4 метра, одна половина которого занята двухъярусными нарами, рассчитанными на 16 человек. Другая половина занята столом приблизительно 1,5 х 0,8 м и скамейкой. Шестнадцать жителей живописно покоятся на нарах и на скамейках, каждый с бензиновым светильником перед собой. Верхняя часть тела героя, трусы и майки держатся поближе к пламени, вшей собирают и кладут на горячую крышку светильника, где они лопаются с акустической отдачей. Число «отстрелов» можно определить с закрытыми глазами, причем эксперты определяют возраст подбитой особи по громкости звука. Жаль только, что уровень освещения не позволяет уничтожать молодые поколения этих страшных насекомых — их не видно, и половая зрелость молодежи наступает еще в стадии их невидимости в данных условиях освещения».
Генрих Метельман:
«Каждый из нас получил котелок американского образца и после еды нас обязали прополаскивать его дезинфицирующей жидкостью. Вообще американцы весьма щепетильны по части гигиены. Для уборной и мытья была выделена специальная палатка, всем нуждающимся была гарантирована квалифицированная медицинская помощь. Однако попытка избавить нас от вшей потерпела неудачу. Американцы — самые настоящие садисты, думал я, иначе что могло подвигнуть их опрыскивать нас, причем в одежде, какой-то гадостью, белым порошком, после которого по всему телу начинался страшный зуд, кашель и обильное слезотечение. Мы теперь походили на загулявших после работы мельников, которые за пьянкой не удосужились помыться. Первые несколько дней донимавшие нас вши вроде бы успокоились, но затем из остававшихся на теле и волосяном покрове гнид на смену им вылупилось молодое поколение, которое было явно настроено отомстить за своих предков».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСб 4 Май 2019 - 16:08

«Гамазыны»

«Несмотря на нашу нищету, поражает низкое качество материала, в который одета немецкая армия, — пишет в 1942 году проживавшая в то время в Царском Селе под Ленинградом и встретившая эту армию, как освободительницу от «сталинского ига», автор книги «Неизвестная блокада» Лидия Осипова. — Холодные шинелишки, бумажное белье. Здесь они охотятся за кожухами и валенками. Снимают их с населения прямо на улице.
Вообще наше представление о богатстве Европы при столкновении с немцами получило очень большие поправки. По сравнению с Советским Союзом, они богаты, а если вспомнить царскую Россию — бедны и убоги. Говорят, это потому что война. Но обмундирование-то они готовили до войны. И потом, они же покорили почти всю Европу. И уж, конечно, они не стеснялись с Европой так же, как не стеснялись с нами. Вероятно, и вся Европа такая же. Как-то скучно становится жить, как подумаешь обо всем этом вплотную».
Дальше — больше. В воспоминаниях немецкого солдата Ги Сайера о полученной им в 1944 году новой форме можно прочесть:
«Вскоре радость от новой формы сменилась разочарованием. Качество ее было намного хуже, чем прежней. Мундиры оказались из хилого материала, напоминавшего картонку. Сапоги изготовлены из жесткой низкосортной кожи. На лодыжках она ломалась, а не собиралась. Хуже всего обстояло дело с бельем: оно было сшито из тонкой ткани, что чувствовалась только в тех местах, где была сшита вдвое — на кайме и швах. Новые носки, в которых мы так нуждались, оказались намного длиннее прежних, но грели меньше. Они были изготовлены из нейлона — тогда про него мало кто слыхал».
Понятное дело, что в тылу вермахта (точно так же, как и у нас) дело с одеждой обстояло еще хуже. Интересен и примечателен такой факт. При поездке в отпуск в фатерлянд (на родину) немецкий солдат получал чемодан, который по возвращению требовалось сдать, новое нижнее белье и при необходимости — новое обмундирование. На родине он должен был выглядеть прилично, не как оборванец, но победитель.
Один унтер-офицер рассказывал Карлу Кернер-Шредеру, служившему в конце войны на вещевом складе госпиталя местечка Эвербах, следующую историю:
«Приехал я в отпуск домой, в Дюссельдорф. Жена выстирала все мое военное барахло и повесила на чердак. Прилетели американцы и сбросили бомбы. Поскольку я солдат, видимо, дом, в котором я живу, — военный объект. Не так ли? Пока я торчал в бомбоубежище, все мое обмундирование сгорело. Но не мог же я бегать нагишом?! Пришлось достать выходной костюм из чемодана, который моя жена всегда прихватывает с собой в убежище. Думаете, комендант города выдал мне справку о том, что моя квартира разрушена? Как бы не так. А когда я прибыл в штатском в госпиталь в Бреслау, шпис заявил, будто я загнал свое военное барахло на рынке. Кто возьмет такую дрянь, вот идиот! В Бреслау мне выдали новое обмундирование, но стоимость записали на мой счет. Приказано все урегулировать в резервном батальоне. Хорошенькое дело: немецкий солдат еще должен платить за свое обмундирование. Куда это годится?»
А вот еще один короткий отрывок из «Дневника немецкого солдата» каптенармуса Карла Шредера об отдельных особенностях быта госпиталя в местечке Эвербах (а по сути, во всей Германии в целом. — Авт.):
«За последнее время отмечено немало случаев, когда резервные войска отправлялись на фронт полураздетыми. Командование приказало одевать их по дороге за счет раненых. Но раненые не собираются добровольно отдавать свою одежду резервистам. Это дело поручили госпиталям. Но не так-то легко отобрать у раненых их личные вещи, оружие и предметы снаряжения.
Солдаты не желают «немножко потерпеть». То и дело вспыхивают скандалы при смене белья. Кроме того, каждый требует от меня хорошую пару обуви. Ночью они крадут обувь друг у друга и прячут ее. Скандалят из-за брюк, кителей. Сидишь на вещевом складе, в бывшей скорняжной мастерской, и без конца слушаешь жалобы. Мыло для бритья не пенится. Шнурки для ботинок гнилые. Подворотнички с заплатками, натирают шею. Носки садятся после стирки. Рубашки и брюки коротки. Кителя длинны и широки. С утра до ночи — сплошная ругань. Солдаты ходят по городу в невероятных нарядах. К укороченным брюкам они привыкли на фронте. Там они отрезали низ брюк на портянки, в сапогах все равно не видно. Но здесь сапог нет, из-под брюк торчат кальсоны. Такая «форма» доводит людей до белого каления».
Не мудрено, что при таком раскладе во фронтовой обстановке солдаты вермахта, так же, как и наши, старались немного приодеться за счет трофеев, то есть формы противника.
Уже зимой 1942 года Гельмут Пабст пишет в своем дневнике: «Ребята из мотопехоты называли нас «голодная дивизия» — мы всегда в затруднительном положении, без эшелона снабжения, как беспризорные дети. Нам не достаются новые армейские ботинки или рубашки, когда старые изнашиваются — мы носим русские брюки и русские рубашки, а когда приходит в негодность наша обувь, — мы носим русские башмаки и портянки или еще делаем из этих портянок наушники от мороза».
Из письма солдату Рихарду Краузе от брата (23 мая 1942 года): «Мне рассказал один солдат, который лежал здесь в госпитале, что они обычно забирают у пленных русских сапоги. Эти сапоги очень хорошего качества. Не сможешь ли ты мне выслать хотя бы пару сапог».
Генрих Метельман вспоминает, как во время боев под Сталинградом, уже во время отступления немцев, он был укутан в красноармейскую шинель, а на голове у него красовался треух, подобранный где-то в бою. Увидев это, пленный русский, явно штабной офицер: «обозвал меня распоследней свиньей, предателем, продавшим Родину, и мне показалось, что он был готов наброситься на меня с кулаками. И тогда я наконец распахнул чужую шинель, под которой оказалась форма вермахта. Заметив его изумление, я от всей души расхохотался, поскольку расценивал свой спектакль исключительно как шутку, не более того».
Немецкие солдаты, находившиеся в тылу на оккупированной русской территории и не имевшие возможности добывать красноармейские шинели, «обмундировывались» по-другому, причем без опасности для жизни.
В своей книге «Судьба детей войны» Василий Свиридов вспоминает, как это бывало на их хуторе Опушино под Курском. Причем в этом случае солдаты вермахта не только «обмундировались», но и провели среди местного населения определенную «воспитательную работу».
Василий Васильевич рассказывал автору, что у них на хуторе жил дед Овист, у которого была невестка Ефимия. Она жаловалась свекру: «Тато, осень иде, а чоботов немае». — «Не журись, Химка. Идут нимци, у них гамазыны, там усе е».
И вот:
«Зимние праздники кончились. Началась масленица. Решили наши хуторяне пойти (в открытую немцами. — Авт.) церковь. Пошел и свекор тетки Химки. Приоделся, праздник ведь. Надел сапоги-вытяжки, новые, хорошо дегтем промазаны, шапку мерлушковую и хорошую шубу, хотя и своей выделки, но хорошая — черненькая, в нескольких местах опушенная.
Женщины идут впереди, мужики — позади, держатся на расстоянии, чтобы можно было без помех курить. Ведь если ругают за курево, то пропадает аппетит, какое уж там курение.
Только перешли на другую сторону речки — как на грех навстречу едут немцы. Подвод шесть или семь и на каждой, наверное, не меньше четырех — одним словом, много. Женщины сошли в сторону, в снег, уступая дорогу. Немцы мимо них проехали и остановились возле мужиков, тоже уступивших дорогу. Сначала, сидя на санях, молча разглядывая их, потом заговорили о чем-то и, обращаясь к мужикам, спросили:
— Партизан?
Мужики испуганно замахали руками:
— Найн, нет, мы в церковь, — и начали креститься. Несколько немцев сошли с саней и, подойдя к мужикам, осмотрели их, быстро переводя взгляд от одного к другому, и остановились возле свекра тетки Химки, обратив внимание на его сапоги. Быстро между собой поговорили и потянули деда Овиста к саням. «Зи зетцен, гросфатер». Дед сел на отводину саней.
Один из немцев взялся стаскивать с него сапоги, стянул и тут же бросил их в сани. Посмотрел на свои руки, а руки в дегте, сапоги-то от всей души были смазаны. Сморщился немчик, что-то сказал, другие засмеялись, выкрикивая. Нагнулся фриц, взялся за полу шубы, видимо, намереваясь вытереть руки, да как закричит. Схватил деда за отвороты шубы, поставил на ноги и что-то говорит, а сам расстегивает пуговицы и, расстегнув, вытряхнул деда из шубы. А дед Овист до того испугался или в каком-то шоке находился, что не понимал, что с ним происходит.
От соседних саней подошел другой немец и, смеясь, снял с деда шапку. Поехали немцы, что-то крича и хохоча, а дед остался стоять у дороги без шапки и шубы, в одной рубахе и без сапог.
Подошли женщины, сняли с себя кто поясок, кто платок, замотали на ногах онучи, перевязали. Сняли теплые шали, укутали деда и все вернулись назад. Будь она неладна, такая обедня!
Привели старого домой, невестка как глянула — и сразу поняла, в чем дело, да как захохочет: «Тато, гамазыны!».
Заканчивая эту главу, очень хочется привести относительно пространную, но довольно содержательную и много поясняющую выдержку из книги Готтлиба Бидермана «В смертельном бою» — человека, который провоевал на Востоке практически всю войну.
«Бытовала шутка, отражающая общую атмосферу и место, которое занимали фронтовики на русском фронте. Предположим, победоносные армии возвращаются с Востока, и по этому случаю в Берлине устраивается грандиозный парад. За марширующими колоннами наблюдают тысячи зрителей, выстроившихся вдоль Унтер-ден-Линден, и под Бранденбургскими воротами проходят великолепные ряды войск во всем своем величии. Впереди всех едут генералы и их штабы в ослепительно сверкающих штабных автомашинах с развевающимися полковыми знаменами. Сразу за ними следуют командиры соединений, сопровождаемые своими штабистами, с блестящими наградами на груди, с форменными саблями на боку. Позади них катят грузовики связистов, снабженцев. Потом выходят батареи полевой артиллерии, тяжелые пушки тащат вездеходы и упряжки выхоленных лошадей, у которых вся сбруя начищена до блеска и находится в совершенном порядке. Всю процессию возглавляет райхсмаршал Геринг, одетый в великолепный белый мундир, окантованный малиновым цветом и золотом. С шеи на грудь свисает железный крест с дубовыми листьями. Все его окружение для большего эффекта посажено в вездеходы.
Парад заканчивается, музыка в конце концов стихает, и толпа, получившая надлежащее впечатление, начинает расходиться. И тут на отдалении от величественного парада в поле зрения появляется оборванный солдат — один из извечных ефрейторов. Его потрескавшиеся и изношенные сапоги свидетельствуют о расстоянии, которое он прошагал из степей России. В изорванной и выцветшей форме, дополненной кусочками русского военного снаряжения, он щеголяет недельной давности щетиной и нагружен противогазом, шанцевым инструментом, котелком, плащ-палаткой, винтовкой и ручными гранатами.
Потертые и измятые боевые ленточки, приколотые к мундиру, говорят о многочисленных боях и ранениях, им полученных. На подходе к Бранденбургским воротам его останавливают и спрашивают, какой вклад он внес в победу. Он качает головой, лицо выражает замешательство, и следует ответ: «Никс понимаю!». Он, единственный уцелевший из разбитых пехотных полков, сражаясь в течение долгих лет на Восточном фронте, забыл немецкий язык».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 12:57

Сорок человечков иль восемь лошадей

«В первой половине января 1942 года вечером мы погрузились в эшелон, состоявший из товарных вагонов (их в народе называли телятниками), и под звуки марша «Прощание славянки» он тронулся в путь. Немногочисленные провожающие вытирали слезы, не зная еще, что многие, очень многие не вернутся к родным местам. Мы тоже этого не понимали, рвались на фронт, но беспокойство и неуверенность в будущем тревожили и нас иногда, в основном вечером, когда укладывались на нары спать, — пишет в своей книге «Записки офицера-артиллериста» выпускник Томского артиллерийского училища Иван Новохацкий. — Никаких постелей, конечно, не было, посуды тоже, был дня на два или три сухой паек: сухари, сало, консервы, брикеты каши. Днем молодость брала свое, и мы во всю молодую силу пели песни, открывая двери, когда проезжали станции.
Стояли сильные холода, печку топили практически непрерывно, но это не очень помогало. Спасал полушубок, который постепенно из белого превращался в серый, а затем — в грязный. Да мы и сами выглядели не лучше — умыться было негде и нечем, на коротких остановках успеть бы в туалет да набрать ведро воды для питья.
Вскоре в наших вагонах кто-то заболел, кажется, сыпным тифом. Нас направили на санобработку, в баню. Тут мы впервые за многие дни помылись. Мы были уже далеко не того вида, что в начале пути. Закопченные лица и руки, грязные полушубки, в общем, вид был, что называется, фронтовой, хотя пороха мы еще не нюхали. Правда, печки в вагонах топили толом, добываемым из противотанковых гранат, которые часто находили в вагонах на станции. На нашу группу наложили карантин и дальше ехать не разрешили. Мы продолжали жить в вагонах. Карантин продлился где-то недели три».
Упоминаемый Иваном Митрофановичем вагон-телятник, он же столыпинский, или просто столыпин, изначально был предназначен для перевозки переселенцев западных губерний на новые земли в Западную Сибирь, особенно на Алтай. Крытая теплушка предназначалась для перевозки 36–40 человек. О подобной в своем романе о похождениях бравого солдата австро-венгерской армии Йозефа Швейка поведал еще Ярослав Гашек:

Три тонны удобрения
Для вражеских полей —
Сорок человечков
Иль восемь лошадей.

Уже много лет спустя после Великой Отечественной о ней же проникновенно пел замечательный артист, фронтовик, участник еще финской войны Юрий Никулин:

Когда по ночам эшелоны по вогнутым рельсам гудят,
А я от бессонниц своих до утра не усну,
Я снова, как прежде, теплушка и сорок ребят.
Все еду и еду, уже на другую войну.
Теплушка, махорка и сорок ребят
И двадцать из нас не вернулись назад…

В идеале выглядела теплушка примерно так. Двухосный вагон, в торцах которого двухъярусные нары, а в середине вагона только верхние. Напротив вагонных дверей — чугунная печка-«буржуйка» и ведро с углем. На одних нарах на каждом этаже располагались по восемь человек (при условии, что всего их было сорок). Ночью лежать приходилось только на боку, если у кого-нибудь онемел один бок, и он пытался перевернуться на другой, вся восьмерка делала то же самое.
Но это, как уже говорилось, в идеале. В случае необходимости в «телятники» вместо 40 набивали и по 60, и по 80, и по 100 человек.
Вот как описывает такую поездку отправившийся на фронт из родной Астрахани боец 58-го истребительно-противотанкового полка Геннадий Пикалов:
«В середине вагона стояла чугунная буржуйка — одна на весь пульман. Девяносто человек, посаженные в вагон, не могли разместиться на нарах. Многим пришлось расположиться на полу, поближе к печке. Нам, совсем еще юным, оторванным от дома, впервые пришлось испытать неудобство и холод. Угля дали предельно мало: скудное тепло выдувало в прямую, без единого колена трубу. Спали на голых нарах, не раздеваясь, положив под голову котомки и, тесно прижавшись друг к другу, старались согреться. Жарко горел в печке уголь. Ее окружили. Вагон гудел от шума многоголосой ребячьей толпы. Одни в жестяных банках из-под консервов, в кружках растапливали снег и грели воду для питья. Другие, проголодавшись, грызли ржаные сухари с селедкой из выданного сухого пайка.
Утро третьего дня мы встретили далеко от дома. Было морозно, солнечно и тихо. Вокруг лежала ровная степь, покрытая слепяще белым снегом. Мимо проплывали редкие полустанки с землянками с короткими трубками, из которых валил дым, отдавая с детства знакомым запахом кизяка. Вороны с голодным карканьем стаями летали над жильем. На станциях мы впервые увидели следы войны. На запасных путях стояли сожженные и покалеченные бомбами вагоны. Их было много. Разбитые водонапорные башни, поврежденные станционные постройки.
Отодвинув двери, мы со смятением смотрели на разбой фашистской авиации. Все поутихли, стали серьезнее. Каждый думал о своем, но неизбежно — об одном и том же, сводившемся к тому, что мы едем на войну, и вполне возможно — впереди всем выпадает доля испытать лихо.
В середине дня последние куски угля были разбиты и до крошки сожжены. Эшелон остановился на каком-то полустанке. Дрожа от холода, Васька Коснарев схватил ведро и побежал раздобыть хоть немного угля. Запыхавшись, он примчался к паровозу и, пересиливая шипение пара, вырывавшегося густой струей из-под колес, задрал голову и что было мочи заорал:
— Эй, на паровозе! Выгляни сюда!
— Уж не за теплом ли пришел? — громко спросил машинист.
— Ага, у нас в вагоне холодно! — как можно убедительнее ответил Васька.
— Ну, поднимай ведро повыше и держи покрепче!
Васька, ухватившись обеими руками за дужку ведра, поднял его перед собой. А машинист, исчезнув в окне, через минуту появился в дверях с резиновым шлангом в руках, из которого валила густая струя пара, и быстро вставил шланг в ведро. Из худого ведра, как вода из душа, в разные стороны вылетал пар. Сначала Васька ничего не понял, а когда догадался, что это шутка, сам же рассмеялся и, бросив ведро на снег, закричал машинисту:
— Я не за теплом пришел — за топливом!
Машинист, убрав шланг, снова появился в окне и еще громче захохотал над обескураженным пареньком. А Васька все так же с мольбой смотрел на машиниста. Тогда тот пояснил:
— Слушай, Аника-воин, если бы я и дал тебе топлива, ты все равно не смог бы его унести!
— Унесу, унесу, только дай!
— Не унесешь, — ответил машинист, — ведро твое дырявое, и сколько ни лей в него мазута, все равно вытечет».
Но, как пел Владимир Высоцкий, «это были еще цветочки». Впереди Ваську Коснарева, его товарищей и миллионы их сверстников, «пацанов войны мировой», ждали куда более суровые испытания.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 13:20

Окопная жизнь

Боец 312-й стрелковой дивизии славгородец Федор Слепченко рассказывал, что за почти три проведенных им на фронте года под крышей он ночевал гораздо меньше времени, чем без нее. О том же не раз приходилось слышать и от других фронтовиков, а также читать в воспоминаниях бывших рядовых солдат и младших офицеров.
«А мы с тобой, брат, из пехоты. А летом лучше, чем зимой». Под этими словами из известной песни подпишется, наверное, каждый фронтовик-окопник. Летом хорошо. Окопы и траншеи не заливает дождем, не заметает снегом, можно прожить и без блиндажей и землянок, а вот осенью или зимой.
Передний край. Вот как описывал его начавший войну под Сталинградом и сложивший на ней голову в феврале 1944 года Герой Советского Союза разведчик Владимир Дыминский:
«Стрелковые ячейки, открытые или только начатые, соединили траншеями, прорыли ходы сообщения в тыл. Для нас они стали постоянным местом обитания. Здесь мы укрывались от огня, сами вели огонь, принимали пищу, поблизости хоронили друзей, общались с соседями.
Сверху то светило солнышко, то сыпался вначале мелкий, нудный дождь, а потом и мокрый, хлопьями, снег. Над головой было что-то только у ротного.
Под ногами чавкает. Ботинки с виду еще целые, а уже пропускают воду. Ноги почти каждый день сырые. Для отдыха мы отрывали в стенках траншей, на полметра выше дна, ниши. В них спали, укрывшись от огня противника. Но и в них было холодно, сыро. Спали чаще «валетиком». Но разве это сон? Только согреешься, заснешь — обязательно что-то разбудит. Хоть и не спишь, но и вылазить не хочется. Поэтому лежишь и слушаешь чей-нибудь разговор».
Когда не было времени и возможности выкопать в боковых стенах траншей ниши, солдаты порой долбили уступы, чтобы можно было в них упереться ногами или просто ложились поперек траншеи, упираясь головой в бруствер, и в таком подвешенном состоянии находились по два-три часа. Подобное проживание и привело, наверное, к возникновению одной из наиболее популярных на передовой частушек:

Я сижу на дне окопа
У меня печальный вид,
У меня промокла ж…
И теперь я инвалид.

«Блиндаж наш был ниже траншеи и глубже ее, поэтому после каждого дождя полон воды. Приходилось ночью спать в сыром блиндаже. Здесь я, как говорят, на своей шкуре узнал, что значит выражение «гнить в окопах», — пишет о боях в Молдавии в марте 1944 года Иван Новохацкий. — По телу, особенно по ногам, пошли болячки. Когда я обратился к нашему доктору, он сказал, что эта болезнь называется окопная гниль.
В общем, мы гнили заживо, и никакие лекарства не помогали, да их попросту не было. Единственное лечение — раздевались и в траншее загорали, когда погода была солнечная. Болячки подсыхали и не так зудели, как сырые. Но все лето они давали о себе знать и потом на всю жизнь на ногах оставили свои следы».
И все же (как показывает и приведенная выше частушка) наши солдаты и офицеры умели смеяться и шутить даже сквозь слезы. Пример можно взять из книги того же Новохацкого «Записки офицера-артиллериста»:
«Мои разведчики притащили из города большое зеркало — подобрали его где-то в полуразрушенном доме. Зеркало установили в траншее, там, где она разветвляется на две ячейки наблюдения. Траншея в этом месте перекрыта, и создается впечатление, что она продолжается дальше, и кто не знает, лбом ударяется в зеркало.
Как-то на наш НП прибыл командующий артиллерией дивизии полковник Леонов. Он всегда появлялся неожиданно, без предупреждения. Вот и сейчас он вошел в нашу траншею и быстро пошел к ячейкам наблюдения. Я не успел его предупредить, как он лбом уже стукнулся о зеркало и, удивленный, остановился. Я попытался было извиниться, все-таки большое начальство, но он выругался, обозвал нас циркачами и прошел в ячейку наблюдения».
Еще хуже, чем весной-осенью приходилось на передовой и вблизи нее в зимнее время. По воспоминаниям многих фронтовиков, попавших на войну совсем еще молодыми людьми, в абсолютном большинстве своем в 18–20 лет, очень часто в сложных ситуациях выручали всех пожилые — по военным меркам — солдаты, имевшие больший жизненный опыт. Они подсказывали, как откопать окопы в снегу, устроить шалаши и т. д.
«Для штабов и шалашей доставили большие палатки с войлочным полом. Мы же ночевали у костров, — рассказывал писательнице Изольде Ивановой боец 2-й ударной армии И. Калабин о зиме 1941–42 годов под Ленинградом. — Веток наломаешь побольше, чтобы не простыть, — и к костру. Бывало, и ноги вместе с валенками обгорали. Добыть другие — топай на передний край, чтобы снять с убитого: больше взять негде».
По воспоминаниям Мансура Абдулина, зимой 1942-1943 годов на Донском фронте (когда замкнулось кольцо окружения вокруг 6-й армии Паулюса. — Авт.) бойцы батальона, где воевал и он сам, копали в плотном снегу норы, каждый на свой вкус и по своей комплекции. На двоих-троих тоже устраивали «ложе»: теплей было вместе.
«Слой мерзлоты над головой с успехом заменял нам бетонное укрытие, — сообщает он в своих записках. — Ноги же, укладываясь спать, мы всегда высовывали наружу на случай внезапного взрыва, чтобы можно было выбраться, если засыплет землей. Залезешь в такую нору и умирать не хочется. «Как, — думаешь, — уютно! Как хорошо!».
Но именно эта любовь к уюту, желание создать себе хоть немного приближенные к человеческим условия, приводили порой к гибели. Абдулин в своих воспоминаниях описывает два таких случая.
«Утром мы потеряли солдата Гарипова Ахмета. Еще вечером вчера его видели наши ребята с котелком горячих углей. Его нашли уснувшим под плащ-палаткой, которую он сделал балаганчиком над котелком с углями. Угорел, бедняга.
Рядом в стрелковой роте тоже ЧП. После вчерашнего боя солдаты нашли в поле рядом с окопами круглую, как люк танка, дыру. Из дыры поднимался теплый запах жженого кирпича, как от только что сложенной и в первый раз затопленной печки. Дыра при дальнейшем исследовании оказалась входом в просторный отсек, наподобие горшка пяти-шести метров в диаметре, образовавшийся в результате взрыва фугасной бомбы. Глинистый вязкий грунт раздался от взрыва в стороны, спрессовался, как кирпич, и внутренние стенки «горшка» прожарились, только узенькие трещинки в них.
Самые бойкие и нахрапистые солдаты роты решили выспаться, «как у Христа за пазухой». Спустились туда восемнадцать человек и уснули навсегда: оказалось, что из мелких, но глубоких трещин продолжалось выделение окиси азота от взрыва. Ну кто мог знать о такой опасности? Знать могли шахтеры. Я шахтер, допустим. Найди я этот «горшок» — прекрасную спальню, я забыл бы, что я шахтер, — первым бы спустился захватить себе место. И когда ума наберемся?»
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 13:42

Дом для солдата

Согласно военной терминологии, землянка относится к категории сооружений для обогрева и хозяйственных построек. Она никогда не сооружается на переднем крае и не предназначена для укрытия личного состава от огня противника. Землянка предназначена для отдыха личного состава в тыловых районах, где нет или разрушены иные пригодные для жилья помещения. В землянках в тыловых районах также могут размещаться различные хозяйственные службы, склады, штабы, медицинские пункты, госпитали, прачечные, бани, мастерские и т. п.
Сооружения же, расположенные непосредственно на переднем крае, по той же терминологии полагается именовать блиндажами. Однако абсолютное большинство бойцов Великой Отечественной в таких тонкостях не разбирались и называли свои жилища на «передке» и так и этак, но чаще все-таки землянками, оставляя слово «блиндаж» для немецких построек.
«Землянки, или блиндажи — мы их так и называли, строили просто, — рассказывал топограф артдивизиона 312-й стрелковой дивизии Василий Фалалеев. — Копается яма, все равно как погреб, потолок перекрывается. Бревна повдоль, потом поперек — накаты называются. Чем больше их, тем лучше и безопаснее. В стене делаешь нишу, а с другой стороны блиндажа — выходное отверстие, «трубу», вот и печка тебе.
В Смоленской области, где нашей дивизии пришлось долго воевать, больше чем на полметра яму не выкопаешь, дальше вода. Тогда землей стены поднимаешь, перекрываешь так же — и готово. На пол сосновые, еловые ветки — вот тебе и постель. Рядком ложимся, друг друга согреваем, спим. Так, считай, все три моих фронтовых года».
Здесь надо сказать, что примитивные сооружения, одно из которых описано выше, получили неожиданно уважительную оценку наших противников, представителей технически развитой, уже тогда привыкшей к комфорту Европы.
«Русские не строили блиндажей, они просто выкапывали землянки, на несколько человек каждая, на которые укладывались бревна, — пишет в своих воспоминаниях о войне офицер 252-й пехотной дивизии вермахта Армин Шейдербауер. — Это было примером поразительной способности русских к сочетанию импровизации с практичностью».
А вот пример более «цивилизованной», построенной практически по всем правилам, землянки, в создании которой принимал участие в декабре 1944 года механик-водитель тяжелого самоходного орудия ИСУ-152 Электрон Приклонский:
«Забит последний гвоздь и брошена последняя лопата мерзлого песку: небольшая, на двенадцать человек, землянка нашей батареи готова. Устраиваемся в ней быстро, но без паники.
В дальнем конце землянки — единственное оконце. Под ним — маленький квадратный столик на одной толстой ноге, которая крепко врыта в землю. Вдоль всей землянки — проход в виде углубления в земле, шириной в метр, глубиной в полметра. Слева и справа от прохода — земляные нары. На них — постель из толстого слоя хвойных лап, прикрытых плащ-палатками. Вход в землянку защищен тамбуром, дверьми служат две плащ-палатки. Печь — конечно же, незаменимая «буржуйка», установленная в земляной нише, слева от ступенек, по которым спускаешься в наше жилище. «И дом готов, и крыша есть». Хоть зимуй. (Порой печурки для землянок изготавливались из больших жестяных банок от присланной союзниками «рузвельтовской» колбасы. Трубу с пистолетный ствол — и мини-очаг готов. — Авт.)»
Любовь к большому количеству накатов была присуща на войне многим начальникам. Об одном из них, особенно «основательном», рассказал в своей книге «Наедине с прошлым» фронтовой журналист Борис Бялик. Описываемый им «отец-командир» служил в 44-й стрелковой бригаде, раз и навсегда отдал саперам приказ — на его землянке всегда, где бы она ни строилась, должно быть не менее пяти накатов — пяти рядов бревен каждое в обхват.
Иногда саперы пробовали убавить один накат, но не тут-то было! Спускаясь в новую землянку, начальник каждый раз проводил рукой по бревнам над входом: производил подсчет.
Этот его любимый жест и подсказал саперам способ облегчить свою жизнь. Они изготовили небольшой, вполне транспортабельный срез из пяти бревен и стали укреплять его над входом каждой новой землянки. В остальном они ограничивались одним накатом, засыпая его повыше землей. Эта рационализация так ускорила их работу, что ничего не подозревавший начальник не мог ими нахвалиться. Он говорил:
— Если бы все саперы походили на моих орлов — мы бы уже зарывались в землю за Одером!.».
Рядовому пехотному ване, также, как и ваньке-взводному, о пяти накатах, разумеется, и думать не приходилось — была бы хоть какая-то крыша над головой, и то предел мечтаний. Хотя курьезно-комические случаи происходили и с такими жилищами. Одну из таких историй поведал много повидавший на той войне и все же оставшийся жизнерадостным человеком Иван Новохацкий.
Он вместе с несколькими солдатами занимал весной 1944 года позицию у кладбища. Дело происходило под Корсунь-Шевченковским, во время окружения там нашими войсками крупных сил гитлеровцев.
«Вырыли окопные ячейки, установили приборы, разведчики поочередно ведут наблюдение за врагом, — пишет в своих воспоминаниях Иван Митрофанович. — Тут же вблизи вырыли небольшой блиндажик, накрыли его полусгнившими кладбищенскими крестами, прутьями и соломой, благо неподалеку стояла большая скирда.
Погода стояла плохая: мокрый снег с дождем днем, ночью подмораживало. К ночи в блиндаж набивалось столько народу, что лежать можно было только боком, тесно прижавшись друг к другу, зато было теплее. Спали мы, конечно, одетыми, под голову — противогаз, в обнимку с автоматом или карабином, кто чем был вооружен.
Вдруг среди ночи затрещало перекрытие нашего блиндажа и послышался скрип колес брички. Мы дружно подняли ноги вверх, уперев их в потолок. Одновременно дружный крепкий солдатский мат отреагировал на это событие. Очевидно, кто-то приехал ночью за соломой. Днем здесь появляться опасно из-за ружейно-пулеметного обстрела. Вскоре раздался взрыв, конский топот, и все затихло. Только утром, выбравшись наружу, я увидел часть разбитой повозки и засыпанную снегом воронку от взрыва.
Позже мы узнали, что ночью за соломой приезжал старшина нашего дивизиона, пожилой мужик. Услышав на кладбище ночью из-под земли какие-то голоса, он напугался, видимо, подумав, что это с того света, погнал лошадей и при повороте задним колесом наехал на мину. Повозку разбило, его оглушило, кони в испуге помчались назад с оставшейся частью повозки, а старшина так уцепился за вожжи, что кони приволокли его туда, откуда он ранее выехал. Потом мне рассказали, что старшину отправили в медсанбат, он так и не смог рассказать, что произошло, настолько был напуган случившимся».
Не покидало чувство юмора на войне и барнаульца Деомида Кожуховского. Вот запись из его дневника.
«01.05.45 г. Норвегия.
После завтрака закурил папироску и два раза сыграл в домино. Конечно, остался «козлом». Выпивка еще не предвидится, но обещают. В землянке полно грязи, со всех стен течет.
Сделал бумажный пароходик и пустил по ручейку, проходящему по землянке на полу. Когда только будет то время, когда пройдет грязь, и мы вздохнем вольным свежим воздухом».
Война не отбила у людей желания жить, а для многих даже многократно его обострила. И когда хоть немного отступало ощущение смертельной опасности, солдатам и офицерам хотелось радоваться жизни, не замечаемым обычно мелким благам и удовольствиям, быту, без которого существование человека немыслимо даже в траншеях.
«А старшина был хороший, заботливый, — вспоминал Семен Никитович Соболев. — Его хозяйство размещалось в полутора километрах от батареи, в овраге. Там же он устроил землянку, где была постель даже с простынями: однодневный «дом отдыха». Однажды и меня отправили на сутки туда. Не знаю, за заслуги ли какие, за худобу ли? Но целые сутки отдыхать, ничего не делать, трижды поесть и ночь спать раздевшись, без обуви! Об этом на фронте нельзя было даже мечтать».
Прошедший через все мыслимые круги военного ада кавалер восьми боевых орденов Михаил Сукнев, человек наблюдательный и неунывающий, оставил нам в наследство свою небольшую, но до боли правдивую книгу «Записки офицера штрафбата», отрывок из которой, посвященный описанию окопной жизни весной 42 года на Волховском фронте, хочется привести здесь полностью:
«В Лелявине остался без хозяев серо-голубой котище. Васька — так я его назвал — будто стал «пулеметчиком», шатался по всем землянкам и был везде «наш» — завтракает, обедает, ужинает. Считай, как сыр в масле катается. Однажды его ранило в ногу, я унес кота в медсанвзвод к Герасимову. Вылечили. Опять рана — осколок проделал у кота в горбинке носа дырку, стал сопеть; тогда он самостоятельно побежал к Герасимову лечиться! Умница, а не кот!
Звук снаряда — он тотчас в блиндаже. Самолеты — тоже нам сигнал тревоги.
Как-то прихожу в землянку и почувствовал аромат духов. Девушка?! Не понимаем, откуда такие ароматы.
Однажды я караулил, как кошка мышь, фрица, наблюдая в оптику снайперской винтовки из амбразуры дзота за логом. Перевел прицел на нейтралку. Не верю своим глазам. Подумал — заяц пробирается по минному полю противника, ан нет — Васька! Да так аккуратно — былинки не заденет. Шел кот деловито от противника к нам! Под вечер он появился у нас ужинать, и от него снова веяло духами. фрицев. У них он завтракал, а у нас ужинал. Немцы его еще и духами обрызгают.
После разлива Волхова на нашем участке фронта появились полчища мышей-людоедов. Стоит в блиндаже задремать, как тут же эта гадость старается тебя укусить за ухо! Всю зиму мразь отъедалась на убитых, усеявших своими телами все в округе и на нейтралке. А тут всех прибрали. В блиндаже бойцы спят, а один дежурит, чтобы не покусали эти враги. Крыс тоже бегало немало. Этих стреляли из пистолетов, травили, но все впустую. И вдруг подошло к нам подкрепление: сотни, а возможно, и тысячи огромных лесных ежей, которых привлекли мыши как добыча. Идешь по окопу, смотри под ноги: ежи, ежи, ежи.
Пошли сильные дожди. Стало сыро и холодно. В окопах грязь. Все пространство от леса до реки заполнили новые пришельцы — голубые лягушки. Тысячи! Бросишь такую вверх, и она на фоне голубого неба «исчезает». Таких мы в Сибири не видывали. Когда спала вода — на десятки километров в приволховских лесах, лужах стоял лягушачий стон».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 13:48

Да будет свет

Не связанных с войной забот на переднем крае тоже хватало. Скажем, освещение в землянках, обустройство бани или туалета, без этого ведь тоже не обойтись.
В качестве главного «агрегата» для получения света в землянках обычно использовалась вещь, также носившая гордое название катюша. Это была небольшая самодельная лампа, представляющая собой гильзу от орудийного снаряда. Сверху она была сплюснута внутрь просунут фитиль, изготовленный, как правило, из куска материи, немножко выше середины прорезалась дырка, затыкаемая пробкой. В нее заливали керосин, а чаще, за неимением такового, бензин с солью.
«Коптила она, конечно, основательно, — вспоминал Василий Фалалеев. — Но что делать, раз ничего другого нет. Письма при ней писали, я даже таблицы для ведения артиллерийского огня ухитрялся составлять.
Частенько использовалось и так называемое «телефонное освещение» — на колышки, вбитые в стены землянки по всему ее контуру, подвешивали кусок телефонного кабеля ПТФ-7, который имел изоляцию из хлопчатобумажной оплетки, пропитанной озокеритовой смолой, горящей тусклым коптящим пламенем. Вечером кабель поджигали с одного конца, через несколько часов он догорал до другого. Утром от копоти черные лица, руки, одежда. Изредка нашим бойцам удавалось разжиться трофейными свечами — «плошками», картонными плоскими круглыми коробочками, заполненными парафином и с фитильком внутри. Очень удобная штука для окопного обихода.
Офицер батальона связи на ленинградском фронте Александр Невский вспоминал, что немцы, опасаясь вылазок с нашей стороны, беспрерывно запускали осветительные ракеты на парашютиках, и кричали нам с издевкой: «Рус, плати за свет!». Чаще всего мы не реагировали на такие выпады, но иногда и «платили» из минометов. Такая подсветка была весьма удобной: нас не видно, а у противника все как на ладони».
Да будет свет
Не связанных с войной забот на переднем крае тоже хватало. Скажем, освещение в землянках, обустройство бани или туалета, без этого ведь тоже не обойтись.
В качестве главного «агрегата» для получения света в землянках обычно использовалась вещь, также носившая гордое название катюша. Это была небольшая самодельная лампа, представляющая собой гильзу от орудийного снаряда. Сверху она была сплюснута внутрь просунут фитиль, изготовленный, как правило, из куска материи, немножко выше середины прорезалась дырка, затыкаемая пробкой. В нее заливали керосин, а чаще, за неимением такового, бензин с солью.
«Коптила она, конечно, основательно, — вспоминал Василий Фалалеев. — Но что делать, раз ничего другого нет. Письма при ней писали, я даже таблицы для ведения артиллерийского огня ухитрялся составлять.
Частенько использовалось и так называемое «телефонное освещение» — на колышки, вбитые в стены землянки по всему ее контуру, подвешивали кусок телефонного кабеля ПТФ-7, который имел изоляцию из хлопчатобумажной оплетки, пропитанной озокеритовой смолой, горящей тусклым коптящим пламенем. Вечером кабель поджигали с одного конца, через несколько часов он догорал до другого. Утром от копоти черные лица, руки, одежда. Изредка нашим бойцам удавалось разжиться трофейными свечами — «плошками», картонными плоскими круглыми коробочками, заполненными парафином и с фитильком внутри. Очень удобная штука для окопного обихода.
Офицер батальона связи на ленинградском фронте Александр Невский вспоминал, что немцы, опасаясь вылазок с нашей стороны, беспрерывно запускали осветительные ракеты на парашютиках, и кричали нам с издевкой: «Рус, плати за свет!». Чаще всего мы не реагировали на такие выпады, но иногда и «платили» из минометов. Такая подсветка была весьма удобной: нас не видно, а у противника все как на ладони».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 13:53

Удобства

«Грязь впиталась в кожу. Лица черные и закопченные. Но мы глядим друг на друга и хватает сил смеяться: до чего же чумазые и смешные! — так описывает своих товарищей по Донскому фронту Мансур Абдулин и продолжает: — Хорошо, что у меня тогда еще не росла борода. А у старших моих товарищей — мужичков торчала грязная щетина, и они вообще были похожи на бармалеев. Вот так зачастую и выглядел наш солдат большую часть Великой Отечественной. Не похож, конечно, на образ того из лакировочных военных, как былых, так и многих нынешних фильмов, но что поделаешь. Как было, так было».
Иван Новохацкий:
«Умыться практически нечем. Небольшой запас воды во фляжках только для питья. Никаких полотенец или чего-либо подобного нет, и за всю войну я не вспомню, чтобы они были. Если и удавалось умыться, то утирались обычно полой шинели. Вот и весь наш быт. Не помню, чтобы когда-либо была баня. Да и какая тут баня, если мы все время в бою, а если и выводят из боя, то только для того, чтобы побыстрее перебросить на другой участок фронта».
Василий Фалалеев:
«Один раз, в августе или сентябре 1943 года устроили нам баню. В железных бочках нагрели воды на кострах, и мы помылись. До того и после того несколько месяцев я не мылся, а передвижных бань у нас не было. Зимой снег чище, без пороховой гари, выберешь, маленько глаза протрешь и хорошо, а летом и без этого обходились».
Передвижная баня представляла из себя машину с котлом и примитивной душевой. Вместе с ней, как правило, прибывала и «душегубка» — машина для прожарки белья и верхней одежды. Но видели их на фронте нечасто.
Что же касается туалета, то во время нахождения в обороне в каждом ходе сообщения, метрах в 20–30 от основного окопа должны были отрываться простейшие, но очень глубокие ямы (хотя бы по одной на отделение) для «отправления естественных надобностей». По мере их наполнения они засыпались землей и отрывались новые.
А коль возможности такой не было, то — на саперную лопатку и подальше за бруствер в сторону противника. Тоже проза военной жизни, куда от нее денешься. Тем более, что бывала эта проза и куда более печальной и страшной.
Николай Близнюк, боец артполка 79-й горнострелковой дивизии:
«С ранеными обращались вежливо, участливо, а вот с обмороженными — грубо и со злобой. Много было обмороженных солдат из среднеазиатских республик — они отливали «лишки воды» в брюки, намокала обувь, отмораживали ноги. Над ними издевались, приравнивали к самострелам».
Ольга Подвышенская, старшина первой статьи:
«Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов (туалетов). Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгаю прямо за борт и плаваю. Они кричат: «Старшина за бортом!». Вытащат. Вот такая мелочь. Но какая это мелочь? Я потом лечилась».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 14:00

Далеко от войны

Тяготы военного времени усугублялись нехваткой жилья, ставшей невероятно острой вследствие массовой эвакуации. К февралю 1942 года только в 40 областях и автономных республиках РСФСР разместилось около 6 млн переселенцев. В итоге миллионы людей жили в бараках, общежитиях, неприспособленных служебных помещениях, даже в палатках и землянках. Обычной стала ситуация, когда на одного работника, проживающего в общежитии, приходилось 1,3–2,2 кв. м жилплощади. Причем большая часть рабочих была вынуждена ютиться в землянках и бараках.
Из докладной записки председателя профкома танкового завода на Урале в ЦК профсоюза рабочих и танковой промышленности (1942 год):
«В землянках ютятся 8500 человек, в неблагоустроенных каркасных бараках — 12 500 танкостроителей. Зимой стены бараков из-за осадки засыпки промерзают. В поселках на 15 тыс. населения есть всего шесть водопроводных колонок. Детские сады и ясли, поликлиники, клуб, дом отдыха не присоединены к канализационной сети».
Подобная ситуация складывалась и в других регионах страны, принимающих беженцев. В Бийске, куда один за другим приходили эшелоны с эвакуированными с запада оборонными предприятиями, не было ни достаточного количества помещений для размещения прибывшего оборудования, ни жилья для специалистов и рабочих. По решению горисполкома для эвакуированного населения в кратчайшие сроки были построены 252 землянки и 7 бараков. Подобное происходило и в других городах Алтая, где размещали людей из западных районов страны.
Здания многих городских школ в срочном порядке отводились под госпитали, сами школы переводились в другие, зачастую мало приспособленные для этого помещения. Время вводило в обиход новые условия жизни.
В своей книге «В тыловом городе» Василий Гришаев приводит рассказ директора 1-й средней школы Бийска в годы войны Надежды Мирошниченко об условиях, в которых приходилось тогда заниматься ее ученикам:
«Отвели нам бывший купеческий дом на улице Льва Толстого, тесный, холодный. Но об удобствах тогда никто не думал. Удобства были нужнее раненым. Наши ребятишки даже говорили: «Хоть этим поможем фронту».
Занимались в три смены. Последний урок кончался в половине двенадцатого ночи. Учебников не хватало. Класс разбивался на группы по числу учебников, занимались по очереди. Свет часто выключали — его не хватало для предприятий, работающих на оборону, для госпиталей. Учились при свечках и керосиновых лампах. Почти не было бумаги. Писали на старых газетах, книгах, журналах — на чем придется.
Но больше всего страдали от холода. В классе порой чернила замерзали. Знаете, как выглядел класс военного времени? Представьте себе мохнатые от инея окна, съежившихся за партами учеников, без конца кашляющих и чихающих, учительницу в телогрейке и подшитых валенках, с красными от холода руками и посиневшим лицом — вот примерная картина.
Дрова, заготовленные на зиму, мы оставили госпиталю. Первое время ученики, идя в школу, несли с собой по одному — два полена из дому. Но это был не выход. Дровами в то время никто не обеспечивал. Каждый заготавливал для себя и возил, как мог».
Не многим «теплее» (и в кавычках и без кавычек) была в те годы и жизнь в наших деревнях.
«Мама на нашей кормилице-корове от темна до темна пахала вместе с другими женщинами и стариками землю, перевозила грузы, работала на полях. А мы оставались дома одни и были самостоятельными, — вспоминает жительница села Табуны Лидия Белая. — Я и сейчас помню, как нам было страшно ночью. Была коптилка (из фуфайки рвали вату, делали фитиль, в пузырек наливали сусличий жир). Коптилка горела слабо, тухла от нашего дыхания, и тогда все плакали. Спичек тоже не было. Я высматривала, когда у кого-то из соседей пойдет дым из трубы, хватала «страшненькое» ведерко и бежала туда, просила жар, а затем бегом возвращалась домой, чтобы быстро зажечь печь.
Забирались на лежанку, там выгревались сами и малыша согревали. Постелью служила зимой солома, а летом — полынь. В такой лежанке заводились блохи и сильно нас донимали. Вместо дров топили печку кизяком и остатками соломы. Помню, дули мы на эту сырую «топку», пока голова не закружится. Долго загоралось и быстро прогорало это топливо, совсем не давая тепла».
* * *
Из «Доклада о работе главного управления исправительно-трудовых лагерей и колоний НКВД СССР за годы Отечественной войны»:
«В результате проведенных мероприятий жилая площадь в настоящее время доведена в среднем до 1,8 кв. метра на одного заключенного, в то время как в первый период войны жилая площадь составляла менее 1 квадратного метра на человека. Лагерные подразделения и колонии обеспечены банями, прачечными, дезкамерами, сушилками и другими коммунально-бытовыми объектами.
К началу войны 80 % заключенных размещались на сплошных двух-трехъярусных нарах; в настоящее время более половины лагерей и колоний полностью закончили переоборудование сплошных нар на двухъярусные вагонного типа, обеспечив каждого заключенного индивидуальным спальным местом.
Жилые помещения, как правило, оборудованы столами, скамейками, тумбочками, бачками для кипячения воды и другим хозяйственным инвентарем. Организованы камеры для хранения личных вещей заключенных. Для заключенных-рекордистов и отличников производства во всех лагерях и колониях выделены специальные бараки из расчета 3 кв. метра жилой площади на человека, оборудованные койками с комплектом постельных принадлежностей».
Из книги немецкого военнопленного Клауса Фритцше «Шесть лет за колючей проволокой» (лето 1943 г.):
«Лагерь Табалла располагался непосредственно на берегу главного русла Волги в ее дельте. Зона лагеря ограждена колючей проволокой только по суше. Доступ к воде свободен. В зоне четыре здания: большой рубленый дом с большим и единственным помещением, где живет сотня румын, две будки из досок, каждая с нарами на 8 человек; в них живут немцы, к которым теперь присоединяемся и мы. Кроме того, есть рубленый дом поменьше, в котором находятся кухня, столовая и медпункт.
Будки сбиты из голых досок, так что сквозь щели и оконные проемы постоянно дует. Стекол в окнах нет, а только марля, которая призвана мешать комарам проникать внутрь. Но их численность в будках является доказательством того, что эффективность применения марли равна нулю. Единственный способ защиты от этих нежеланных гостей — вечернее задымление будки тлеющим сушеным навозом коров и верблюдов. От резкого дыма можно задохнуться скорее самому, а не комарам. Наступление их полчищ затихает только с приходом утренней прохлады. На нарах — тонкие рогожки из камыша и простыни. Последние предназначены для защиты тела от комаров и сохранения тепла. Одеял нет».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 20:30

Выжженная земля

Но как бы ни трудны были условия проживания для жителей дальнего тыла (в том числе заключенных ГУЛАГа и немецких военнопленных), они обычно не шли ни в какое сравнение с тем, что пришлось в этом плане пережить людям, находящимся в ближнем, прифронтовом тылу либо на оккупированной нацистами территории нашей страны. Не говоря уже о наших военнопленных.
16 декабря 1941 года Гитлер отдал приказ войскам группы армий «Центр» (отступающим от Москвы. — Авт.) держаться до последней возможности. Все имеющиеся силы должны быть отправлены на Восточный фронт: у военнопленных и местного населения отбирали зимнюю одежду, на оставляемой территории уничтожали жилые дома.
Правды ради следует признать, что зимой 1941 года на оставляемой фашистами территории крестьянское (и не только) жилье требовали жечь и уничтожать и наши.
Директива Сталина от 17 ноября 1941 года диверсионным отрядам прямо предписывала уничтожать жилые дома с находившимися там гитлеровцами, а также любые иные хозяйственные постройки, дабы «выкурить из помещений и заставить мерзнуть под открытым небом». То, что под этим самым небом придется мерзнуть и самим хозяевам построек, то есть русским крестьянам, во внимание не принималось.
Сегодня вполне обоснованно можно считать такие действия жестокими в отношении собственного народа, но тогда шла, пожалуй, самая страшная в истории человечества война, «работающая» по своим законам. Немцы стояли в нескольких десятках километров от Москвы, и чтобы убрать их оттуда и сохранить тем самым советское государство, использовались крайние методы. Это, конечно, не оправдывает, но по крайней мере объясняет действия пошедшего ва-банк руководства страны.
Фашисты же во время нападения на СССР в таком критическом положении вовсе не были, наоборот, находились на пике своих побед и тем не менее жгли и взрывали наши дома и постройки с невиданным размахом. То же самое происходило и зимой 41-го как под Москвой, так и в далеких от нее местах. Об этом, в частности, говорится в ноте НКИД (народного комиссариата иностранных дел) СССР «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях» от 6 января 1942 года:
«Всюду, где только на советскую территорию вступали германские захватчики, они несли с собой разрушение и разорение наших городов, сел и деревень. Десятки городов, тысячи сел и деревень во временно оккупированных районах СССР или разрушены, а то и сожжены дотла. Зарегистрированы многочисленные факты разбойничьего разрушения и уничтожения германскими войсками городских зданий, предприятий, сооружений, целых кварталов, как это имело место в Минске, Киеве, Новгороде, Харькове, Ростове, Калинине и других городах. Такие города, как Истра, Клин, Рогачево Московской области, Епифань Тульской области, Ельня Смоленской области и ряд других превращены в развалины. Немецкими захватчиками сметены с лица земли сотни сел и деревень на Украине, в Белоруссии, в Московской, Ленинградской, Тульской и других областях нашей страны.
В селе Дедилово Тульской области из 998 домов оккупантами сожжены 960, в селе Пожидаевка Курской области из 602 домов сожжены 554, в деревне Озерецкое Краснополянского района Московской области из 232 домов сожжены 225. Деревня Кобнешки того же района, насчитывающая 123 дома, сожжена полностью. В Высоковском районе Московской области в деревне Некрасино из 99 домов сожжены 85, в деревне Бакланово из 69 сожжены 66.
Уходя из сел Красная Поляна, Мышецкое, Ожерелье, Высоково Московской области, немцы выделяли автоматчиков, которые бутылками с горючей жидкостью обливали дома и зажигали их. При попытках жителей тушить пожары немцы открывали огонь из автоматов. Из 80 дворов в селе Мышецкое осталось 5 домов, из 200 дворов в Ожерелье осталось 8 домов. В деревне Высоково из 76 домов уцелело 3 дома. А за слова 70-летнего крестьянина Григорьева Ф.К. «не жги мою избу» старик был расстрелян.
В этих преступно подлых разрушениях наших городов и сел находит свое выражение черная ненависть гитлеровцев к нашей стране, к труду и достижениям советского народа, к тому, что уже сделано для улучшения жизни крестьян, рабочих, интеллигенции в СССР. Но эти злодейские преступления захватчиков проводятся всюду и осуществляются по приказу сверху. В захваченном недавно недалеко от города Верховье Орловской области приказе по 512-му немецкому пехотному полку, подписанному полковником Шитнигом, с беспредельной наглостью говорится: «Зона, подлежащая, смотря по обстоятельствам, эвакуации, должна представлять собой после отхода войск пустыню. В пунктах, в которых должно быть проведено полное разрушение, следует сжигать все дома, для этого предварительно набивать соломой дома, в особенности каменные, имеющиеся каменные постройки следует взрывать, в особенности надо также разрушать имеющиеся подвалы. Мероприятие по созданию опустошенной зоны должно быть подготовлено и проведено беспощадно и полностью».
О том, как примерно происходило это «беспощадно и полностью», писали многие. Здесь же хочется привести лишь небольшой, но очень яркий отрывок из воспоминаний о пути по Украине в январе 1944 года офицера 7-й гвардейской казачьей дивизии Олега Ивановского:
«Тяжелейшее впечатление оставляли села, деревни, через которые мы шли. Собственно, от сел и деревень почти ничего не осталось. Все разрушено, сожжено. Стояли только печи да их голенастые трубы. Жители, если они и остались, ютились в погребах, в землянках.
Снег, метель. Из-под снега торчат обгорелые концы бревна, досок. Местами на торчащей печи, если она осталась целой, собравшись в кучу, под открытым небом, закутанные в тряпье, ютятся дети. Греются. У шестка мать или бабка хлопочет, сует что-то на лопате в печку.
А кругом бело. Порой казалось, что в этой мертвой, страшной пустыне не может быть ничего живого. Но вдруг снег начинает ворошиться и поднятый какой-то крышкой, верно, от погреба, отваливается в сторону. Из-под крышки в облачке пара вылезает ребенок, почти голый, босой. Увидев нас, забыв, по какой нужде вылез, наклоняется к дыре, что-то кричит вниз. Из дыры вылезают такие же, как и он, голоногие дряхлые дед и бабка»
Однако и эти «ягодки» были еще далеко не самыми страшными и ядовитыми.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 20:58

Когда не пугала и смерть

«Вот скоро месяц, как я живу в лагере, — вспоминает о своем пребывании осенью 41 года в лагере Саласпилс (Литва) ленинградский ополченец Борис Соколов. — Внешне наша жизнь серая, голодная, немытая и убогая. Я ничем не отличаюсь от других особей общего людского стада. Лицо серое, на впалых щеках кружки черного румянца. Это оттого, что мы не моемся. Мыться негде и нет потребности. Наоборот, на истощенный организм холодная вода, даже на лицо, действует как болезненный шок во всем теле. Страх перед холодной водой, вынесенный оттуда, сохранился у меня и потом. Зато бреемся мы все. Бороды отпускать нельзя, так как бородатых немцы считают евреями. Бритвы сохранились у очень немногих, поэтому мы бреемся обломками лезвий, стеклом, а иногда просто по-свински опаливаем лицо головешками.
Все бараки переполнены, где есть нары, там нет мест. Лежат на цементном полу и даже забираются под самую крышу и лепятся там, на фермах, как воробьи. Бараки очень высокие. Внизу холодно, а наверху как в коптильне, потому что на полу пылают костры. Для костров ломают нары, так как другого топлива нет. Наконец после долгих поисков, уже в полной темноте, втискиваюсь в барак без нар. На полу на сухих листьях сплошь лежат люди. Нащупав небольшое свободное место, ложусь на соседей справа и слева. Те безропотно немного раздвигаются. В общем, хорошо, тепло и крыша над головой. Вскоре, однако, чувствую, что на меня лезут полчища насекомых — по-видимому, вшей. Приятного, конечно, в этом немного, но все же это лучше, чем пронизывающий ветер и ледяной дождь снаружи. А если хорошо спится, то так ли уж важно, какова постель»?
Да, если постель есть, не так уж важно, какова она, а вот если ее вовсе нет, как и нет крыши над головой.
«Во многих лагерях пленным вообще не предоставляли никакого жилища, — пишет в феврале 1942 года в послании к начальнику штаба сухопутных войск Германии Вильгельму Кейтелю министр по делам оккупированных территорий Альфред Розенберг. — Они лежали под открытым небом во время дождя и снегопада. Им даже не давали инструментов, чтобы вырыть ямы и пещеры. Систематической санитарной обработки военнопленных и самих лагерей, по всей видимости, вообще не предусмотрено».
В этом господин Розенберг несколько ошибся. Что касается санитарной обработки лагерей, то по крайней мере в некоторых летом-осенью 1941 года определенная работа все же производилась, хоть и самым примитивным способом.
«Одной из возможностей смерти была дизентерия, распространявшаяся с невероятной быстротой, — вспоминал о своем пребывании в лагере «Уманская яма» (Украина) в августе 1941 года поэт Евгений Долматовский. — Аккуратные немцы на этот раз даже не предусмотрели постройку уборных на территории лагеря.
Время от времени поднимали команду пленных, они получали лопаты и рыли тут же, на склоне, где лежали люди, узкую траншею. За сутки траншея становилась зловонной клоакой, красной от крови.
Ее засыпали, а потом где-нибудь поблизости выкапывали новую траншею, распространявшую заразу дальше.
Говорить об этом не очень приятно, а все же необходимо добавить, что траншей не хватало, а те больные, что находились подальше от свежевырытой траншеи, не всегда имели силы, чтобы до нее добраться».
А вот что повествует о своем пребывании в Рославльском лагере военнопленных в том же 41-м Сергей Голубков, автор книги «В фашистском концлагере»:
«В лагере творилось что-то трудноописуемое. К концу 1941 года здесь насчитывалось больше 80 тысяч пленных. Немногочисленные помещения лагеря не могли вместить такого количества людей. Все было сделано для того, чтобы погибло как можно больше пленных. Нельзя было достать даже простой охапки ржаной соломы, которую можно было бы использовать и в качестве подстилки, да и укрыться при случае.
Начались дожди, морозы, а тысячи людей размещались на голой земле. В течение нескольких ночей деревянные постройки, находящиеся на территории лагеря, были разрушены, растащены и сожжены. Жестокая расправа фашисткой охраны с пленными, разрушающими сараи, мало помогала. Замерзших, голодных, доведенных до отчаяния людей, не пугала уже сама смерть.
Холод — страшный бич людей. От холода в лагере многие умирали так же, как и от голода. Даже в помещении госпиталя печи никогда не топились. Дров не было. Дрова привозили только для кухни. Да и привозили-то не всегда. А когда привозили, то выставляли у кухни охрану.
В поисках дров или маленькой дощечки по лагерю бродили все. Рабочие, возвращаясь из города, обязательно приносили с собой несколько поленьев, чтобы ночью или утром погреться около костра и выпить кружку кипятку.
К весне 1942 года в лагере построили для пленных землянки. Строили довольно просто: рыли глубокую яму метров до двух, делали накат из бревен, закрывали его соломой и сверху засыпали землей — удобно и без больших затрат. Окна делались в дверях, сооружали в два этажа нары — вот и жилье готово. В такой землянке помещалось до ста человек. Все же в землянке лучше, чем жить под открытым небом. Землянок в лагере построили много. Во всех этих землянках не было печей, как не было на нарах и соломы».
И еще несколько строк из воспоминаний побывавшего с августа 1941 года по апрель 1945 года не в одном лагере для военнопленных Бориса Соколова. В своей книге «В плену» бытовой стороне жизни в шталагах он уделяет особенно много внимания.
«Польша. 1943 г.
Алленштайнский лагерь огромен и совсем не похож на наш Саласпилсский. Тот, по здешним масштабам, маленький, привычный и в меньшей степени казенно-официальный. Здесь же все серое и мертвое. На огромной песчаной равнине, но не веселого желтого или белого песка, а уныло серого, стоят ряды длинных, низких, скучно серых бараков. Бараки эти ничем не отличаются один от другого, и кажется, что они тянутся за горизонт и наполняют собою остальную Германию. Все это разбито на блоки, огороженные колючей проволокой с узкими проходами между ними. Нигде ни дерева, ни кустика. Все украшение пейзажа составляют множество вышек с прожекторами и пулеметами. Лагерь здесь существовал и в первую мировую войну, но теперь значительно расширен.
Lager 326. 1943 год.
Сначала баня, процедура которой везде одинакова. Сразу за порогом, не снимая обуви, нужно встать в неглубокую бетонную ванну, вделанную в пол, с коричневым раствором дезинфектора. Затем сдать в окошечко на прожаривание узелок с вещами, а самому сбривать на теле все волосы. Для этого здесь положено десятка два никогда не точившихся бритв. Голову стригут парикмахеры тупыми машинками. Как и везде, те же немецкие шутки, состоящие в подпаливании зажигалками плохо сбритых волос. Само мытье имеет формальный характер; оно состоит в недолгом обливании под душем более чем прохладной водой. Под каждым рожком стоим по трое — как атланты, спинами друг к другу. На атлантов похожи еще и в том отношении, что фигуры у нас стройные — толстых нет.
* * *
Думают, что лагерь — это последнее место на земле, так сказать, материализованный ад. Поэтому и его архитектор, и строитель должны нацело исключить здесь чувство прекрасного, а руководствоваться только соображениями экономики и возможности лучшей охраны. Обычно это так, но вот в этом рейнско-вестфальском лагере (номера его я, к сожалению, не помню) какой-то неизвестный мне архитектор нарушил этот закон. Он как бы оставил здесь частичку своей души. В возможных, конечно, пределах. Здания, я бы не хотел называть их бараками, в этом лагере похожи на огромные двускатные шатры. Вроде старонемецких крестьянских избушек. Стен почти нет, а крыша идет чуть не до земли. Кровля крыта не рубероидом или железом, как везде, а дранкой, на некоторых зданиях даже резина. На каждом здании — большие щиты с номерами, вырезанными готическим шрифтом. Все это создает впечатление чего-то чуть-чуть сказочного, как из сказок братьев Гримм. А в результате, может быть, делается менее заметной та холодная злая сила, которая господствует в этих обителях.»
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 7 Май 2019 - 21:43

Злая сила

Поначалу войска вермахта на Восточном фронте обустраивались на бытовом уровне с присущей немцам аккуратностью и педантичностью. К примеру, немецкие блиндажи, в отличие от наших землянок, отапливались в холода не печурками, а ламповыми обогревателями, работающими на бензине и керосине. Высоко ценились созданные немецкими специалистами исключительно для русской погоды палатки из водонепроницаемой ткани, имелись у солдат и спальные мешки. Однако уже в скором времени условия их проживания в России стали несколько иными.
«Во фронтовых условиях мы были вынуждены жить в открытых окопах или за каменными стенами, — вспоминает о своем пребывании под Севастополем в ноябре 1941 года военнослужащий 132-й пехотной дивизии Готтлиб Бидерман. — А крыша над головой состояла из легкого брезента плащ-палаток. В этих примитивных укрытиях мы были открыты стихиям, и еще хуже стало с наступлением морозов и дождей. Тыловые части, включая интендантов и вспомогательный персонал, обычно пользовались возможностью подыскать теплые помещения и устраивались в имевшихся русских домах, несмотря на то, что морские орудия большого калибра с советских кораблей и из крепости могли накрыть эти цели далеко позади нас».
«Позиция хорошо оборудована, — пишет 25 сентября 1942 года в своем «Дневнике немецкого солдата» о боях подо Ржевом Гельмут Пабст. — Есть водоотводные канавы; грязь задерживается, а вода становится достаточно чистой для того, чтобы умываться и мыть котелки. Короткие траншеи ведут к уборным и мусорным ямам. Ход сообщения связывает нас с тылом. Единственная неприятность в том, что из-за высокого уровня воды блиндажи неглубокие. Приходится ходить пригнувшись, укрываясь за выступом траншеи, если хочешь уберечься от пули.
В одном окопе — два человека, и один может только переползать через другого. Сидеть прямо невозможно. Ни наверху, ни внизу, ни даже по бокам нет ни метра свободного пространства. Каждое движение становится целой процедурой.
Пол устлан соломой. Вот и все, что у нас есть помимо узкой полки, где мы складываем свой провиант, а также ниши для телефона. Я переместил планшет и бинокль за спину; все остальное — спереди. Холодно. Мы поместили свечку между двумя консервными банками из-под сельди, чтобы подогреть в кружке чай. Когда ложимся спать, натягиваем на голову одеяло и согреваем друг друга».
И все же, когда появлялась хотя бы небольшая возможность, немцы старались устроиться с присущей им аккуратностью и любовью к комфорту. (Правда, по воспоминаниям выпускника Барнаульского пехотного училища Юрия Стрехнина, места, где гитлеровцы побывали, всегда были отмечены большим количеством мусора — консервные банки, сигаретные упаковки, газеты и прочее. Страна-то Россия варварская, чего стесняться. — Авт.)
Вот как описывает блиндаж, в котором он пребывал летом 1943 года под Ельней, Армин Шейдербауер:
«Крыша моего блиндажа с тремя накатами бревен общей толщиной 1,2 метра, предоставляла достаточную защиту для спокойного сна. Круглая металлическая печка, сколоченный гвоздями маленький столик и два стула из березы завершали обстановку моей «дневной комнаты». За натянутым куском тонкой мешковины располагались койки. Тогдашнее состояние траншейной технологии выражалось и в сооружении деревянных коек. В добавление к обычным доскам, которые имели то преимущество, что давали возможность лежать ровно, была еще и постель из проволоки, имевшая сходство с гамаком. Особенно хороша была моя постель из стволов молодых березок, которая проминалась под весом тела и ощущалась как перина. Иногда, когда приходилось засыпать на рассвете, я позволял себе роскошь снять сапоги, чтобы насладиться своей «периной» еще больше.
Траншейная культура проявлялась и другими способами. На столе перед «окошком», то есть перед световым проемом в половину квадратного метра, проделанным в задней стенке блиндажа на глубине полутора метров, красовался портрет Мадлен. Один умелец раскрасил его от руки, установил в березовую рамку и покрыл целлофаном вместо стекла. Никель, взводный санитар, смастерил мне «устройство» для подвешивания часов».
Гельмут Пабст:
«Мы можем удобно лежать на своих соломенных матрацах, постеленных на самодельные кровати. У нас даже есть по куску белой льняной ткани на каждого плюс покрывало с синим штемпелем и наволочка. Ночью я могу снимать брюки и ложиться спать в одной рубашке».
Вообще любовь к теплу у гитлеровских вояк была колоссальной. Даже находясь в домах, они зимой часто завешивали стены и окна матрацами, сплетенными из камыша, застилали ими полы. Печь практически никогда не потухала. Готтлиб Бидерман вспоминал, что их жилища в Прибалтике зимой 1945 года были более чем теплыми:
«Когда входишь в блиндаж с холодного и влажного воздуха, то как будто вступаешь в какую-то духовку. Тем не менее солдаты громко шумели, когда входная дверь блиндажа или висящая плащ-палатка оставались открытыми. В шумных криках протеста обычно слышалось, что солдаты «скорее провоняют, чем замерзнут», и я уважал их желание».
Еще труднее, чем немцам, в России приходилось их «союзникам» — венграм, румынам и итальянцам, всем, кто поволокся на Восток «спасать европейскую цивилизацию».
«Несмотря на хорошее обеспечение корпуса врачами, санитарным оборудованием, — говорил на допросе батальонный врач дивизии «Торино», попавший к нам в плен в декабре 1941 года, — материальное положение войск плохое. Большинство солдат не мылись со времени отъезда из Италии. В дивизии имеются душевые установки, но они с наступлением осени оказались непригодными. В связи с этим все солдаты и большинство офицеров завшивели.
Большое распространение получили всевозможные кожные заболевания. Есть опасность эпидемии сыпного тифа, случаи которого наблюдались в соседнем румынском корпусе. Что касается обморожений, то итальянские части несут от них не меньше потерь, чем от огня русских. Солдаты остро чувствуют отрыв от родины. Они называют свой корпус итальянским корпусом, затерявшимся в России».
«Кто-то сует мне безопасную бритву и зеркальце. Смотрю на эти две странные вещи, потом гляжусь в зеркало. Неужели это я — Ригони Марио, номерной знак 15 454, старший сержант шестого альпийского полка, батальон «Вестоне», пятьдесят пятая рота, взвод пулеметчиков? На лице земляная корка, спутанная борода, грязные, покрытые какой-то слизью усы, желтые глаза, волосы, схваченные вязаной шапкой, ползущая по шее вошь. Я улыбаюсь себе». (Ригони Стерн. «Сержант в снегах».)
Генрих Метельман вспоминал, что всю войну — в том числе три года в России — он мылся исключительно эрзац-мылом, не дающим никакой пены и впервые воспользовался настоящим только в лагере для военнопленных.
И так же, как везде и всегда, в армии новоявленных конкистадоров в самые трудные времена имелись люди, у которых было прекрасное мыло и теплые помещения, и все, что нужно человеку для приятного времяпровождения. Русская пословица кому — война, а кому — мать родна и здесь работала безотказно.
Разделяя, как и многие рядовые немецкие офицеры, вместе со своими замерзающими в окопах и подвалах солдатами все невзгоды сталинградского окружения, командир саперно-штурмового батальона Гельмут Вельц случайно удосужился побывать в жилище отвечающего за снабжение шестой армии Паулюса генерал-фельдмаршала Мильха и оставил его описание:
«Жилой вагон в замаскированном овраге словно мирный оазис. Салон со столами, креслами, гардинами и портьерами — все стильно, любовно подобрано. Раздвижная дверь, напоминающая меха гармони, ведет в спальню. Здесь стоит широкая, манящая к отдыху, постель господина генерала, застеленная белоснежным бельем. А дальше — опять за портьерой — туалетная комната с умывальником, зеркалами, стеклянными стаканами и зубной пастой. Несмотря на зимний холод, здесь уютно и тепло. Чему удивляться! Снаружи под открытым небом стоит железная печка, рядом с ней солдат, целый день он только и делает, что подбрасывает дрова и следит, чтобы огонь не гас. От этого источника тепла в вагон тянется труба.
Господин генерал может быть доволен. На всем убранстве, несомненно, лежит печать умения устраиваться и изысканного вкуса. Еще бы, здесь можно строго придерживаться его! Но тот, кто живет так, спит в тепле и уюте, не может понимать нужд своих солдат».
И еще один отрывок из сталинградских воспоминаний Гельмута Вельца, только речь в них идет уже не о немецком генерале, а об обычном румынском командире роты Попеску, находившемся во взаимодействии с батальоном Вельца:
«Румынским крестьянским парням нет ни минуты покоя, они заняты с утра до ночи. Они не только должны обслужить и ублажить своих командиров рот и взводов, но раздобыть для них самые немыслимые вещи, чтобы создать в офицерских блиндажах уют. Больше того, целые взводы заняты делом, до которого не додумается обыкновенный смертный. Попеску — старый наездник-спортсмен, а потому не может разлучиться со своей скаковой кобылой Мадмуазель. Он ведет ее с собой в обозе с позиции на позицию, из Румынии — на Дон, а с Дона — к нам. Где бы ни находилась его рота, благородное животное должно питаться, причем получше, чем рядовой его роты. Сегодня 40 солдат заняты постройкой специальной конюшни для любимицы капитана. В ней просторнее и теплее, чем в любом убежище для солдат».
Как и нашим, немецким фронтовикам нередко доставалось от окопавшихся в тылу бездушных чинуш-бюрократов, способных демонстрировать свою «принципиальность», напрямую связанную с огромным страхом попасть на фронт, в отношении кого угодно. Но, разумеется, не власть имущих.
Вот только один пример. У матери офицера 252-й пехотной дивизии вермахта Армина Шейдербауера осенью 44-го чиновники отобрали из квартиры две комнаты.
«За комнату, где мы жили с братом, она сражалась как львица, — написал в своих воспоминаниях Шейдербауер. — 2 октября я писал ей, что она должна спросить господ чиновников, являлись ли мы с братом, сражавшиеся на переднем крае, действительно «бездомными». Заберут ли они у нас комнату по той причине, что мы «всегда находимся на фронте, а отпуска запрещены»? Потом я постарался ее утешить, потому что ругаться нет смысла, что ей надо пока потерпеть, и мы все скоро вернемся домой».
А вот в этом господин гитлеровский офицер сильно ошибся, и вернуться домой им было суждено не всем. Причем смерть настигала фашистов не только в окопах и не только от советских пуль, мин и снарядов. Порой она была более чем обыденной и по военному времени довольно обычной.
«Мы стали на ночевку в какой-то деревне, и мы без сил, — вспоминал об отступлении немцев под Сталинградом в январе 1943 года Генрих Метельман. — Пока разворачивали походные одеяла, наш Гельмут вышел на двор справить нужду, а другие позабыли о его отсутствии. Когда на следующее утро мы обнаружили его, он лежал на боку, свернувшись калачиком, со спущенными штанами — так и замерз, сидя на корточках, а потом упал в снег. Нам еще бросилось в глаза блаженное выражение лица».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 15:13

Денежное довольствие


Мало кто сейчас знает, что во время Великой Отечественной солдаты и офицеры получали зарплату, точнее — «денежное довольствие». Уже 23 июня 1941 года финансовым управлением наркомата обороны к обычным окладам рядового и офицерского состава прибавились «полевые» деньги. Для бойцов, получающих менее 40 рублей в месяц, прибавка составляла 100 % должностного оклада, от 40 до 75 рублей — 50 % и свыше 75 рублей — 25 %. То есть командир взвода получал всего лишь на четверть больше, чем в мирное время — порядка 800 рублей. (До войны минимальный оклад командира взвода составлял 635 рублей.)

Примечательно, что зарплата на фронте выплачивалась как в обычных частях, так и в штрафных подразделениях — ротах и батальонах.

В своей книге «Правда о штрафбатах» Александр Пыльцын приводит данные о денежных окладах офицеров (командные должности в штрафбатах, не в кино, а в жизни — занимали исключительно обычные офицеры, но никак не сами штрафбатовцы. — Авт.).

Командир батальона и его заместитель по политчасти 1900 рублей

Заместители командира батальона по строевой части 1300 рублей

Начальник штаба батальона 1200 рублей

Помощники начальника штаба ПНШ-1 и ПНШ-2 1000 рублей

Командиры рот, их заместители по политчасти 1000 рублей

Заместители командиров рот 900 рублей

Командиры взводов в ротах, санвзвода (врач), другие ПНШ 800 рублей

Фельдшер медпункта батальона 750 рублей

Далее Пыльцын пишет:

«Не знаю, какие оклады были установлены в обычных частях действующей армии, но нам было известно, что оклады наших ротных и взводных командиров были на 100 рублей выше, чем в стрелковых батальонах, то есть как в гвардейских. Это и послужило поводом для шутки о том, что наш батальон — «почти гвардейский!».

Действительно, когда 18 сентября 1941 года четыре стрелковые дивизии были преобразованы в гвардейские, во всех этих соединениях была установлена выплата офицерам полуторных, а рядовым — двойных окладов. Такая система действовала и в дальнейшем в отношении всех частей, получивших в ходе войны почетное звание гвардейских. Плюс к этому все бойцы и командиры в этих частях продолжали получать причитающиеся им «полевые» или, как еще говорили, «фронтовые деньги».


В дальнейшем с целью увеличения эффективности действий того или иного рода войск увеличивалось денежное содержание бойцам и командирам, в них воевавшим. К примеру, в создаваемых специально для борьбы с немецкими танками (главной ударной силой врага на земле. — Авт.) противотанковых полках, дивизионах и батареях. С июля 1942 года для их начальствующего состава были установлены полуторные, а рядовому и младшему составу — двойные оклады денежного содержания.

Артиллерист Михаил Черномырдик вспоминал, что «все солдаты и офицеры получали двойной денежный оклад, и нам засчитывалась выслуга лет — полтора года за год в ИПТАПе» (истребительно-противотанковый полк. — Авт.).

С октября 1942 года на 40 % выше, чем в ближне-бомбардировочной авиации, стали оклады летного состава в авиации разведывательной. Когда в марте 1942 года из военно-воздушных сил была выделена авиация дальнего действия, учитывая специфику полетов, в мае 1942 года денежное содержание летному составу повысили на 30 %, а инженерно-техническому — на 15 %. По воспоминаниям летчика-штурмовика 566-го штурмового авиационного полка Леонида Дубровского, «летчик получал 900–1100 рублей в месяц, кроме того, что его и кормили, и одевали».

В том же мае 1942 года были установлены повышенные оклады снайперам (с 25 до 200 рублей. — Авт.). До этого они были повышены — в январе 42-го личному составу железнодорожных частей, занятых в восстановительных работах, а еще раньше, в сентябре 1941 года, — десантникам (от 15 до 25 % основного оклада. — Авт.).

Кроме этого в ходе войны неоднократно выходили и другие приказы наркомата обороны, касающиеся денежного довольствия:

14 января 1942 г. — «О повышении окладов и денежного содержания командирам и комиссарам дивизий, бригад, полков».

25 января 1942 г. — «Порядок выплаты суточных денег при командировках», «Порядок выплаты денежного довольствия командирам, зачисленным слушателями агентурно-диверсионных школ», «Порядок премирования военнослужащих и вольнонаемных работников производственных предприятий Красной армии за перевыполнение производственных планов и заданий».

20 мая 1943 г. — «О введении в действие положения о премиальной оплате летно-технического состава Красноярской воздушной трассы» (перегон получаемых по ленд-лизу американских и английских самолетов в СССР. -Авт.).

И так далее.

Немаловажно отметить, что деньги эти, как правило, выдавались, причем и во время ведения боевых действий. Армейским финансистам порой приходилось нелегко. Вот только один из рассказов о деятельности рядового работника «финансового фронта», бывшего начфина 1236-го стрелкового полка 372-й стрелковой дивизии И.Ф. Казанцева:

«До войны я работал заведующим финотделом Кра-юшкинского района (ныне Первомайского) Алтайского края, 22 июня 1941 года проводил совещание сельского актива, а 23-го подал рапорт в военкомат с просьбой отправить меня на фронт — я был офицером запаса.

Я пошел в хозчасть полка, где находился мой ящик с деньгами и документами, которые охранял писарь, он же — часовой. В городе Сокол я получил деньги в полевой кассе Госбанка для выдачи денежного содержания личному составу, но не успел раздать. И вот писарь Бушуев докладывает мне, что железный ящик со всеми деньгами и документами потерян: видимо, ночью выпал из саней. Я так и сел на снег. Что делать? Где искать? В ящике находились 10 тыс. рублей и все секретные документы: сколько личного состава, сколько пулеметчиков, артиллеристов, минометчиков в стрелковом полку.

Я понимал, что если не найду этот ящик, меня расстреляют. Писаря я не стал ругать, что толку? Сказал делопроизводителю хозчасти Иванову, что пошел разыскивать ящик, и предупредил его, чтобы ничего пока никому не говорил. Пошли мы с Бушуевым вдвоем разыскивать злополучный ящик, уставшие, голодные. Мы не шли по снежной дороге, а просто бежали, писарь едва поспевал за мной. У всех встречных спрашивали, не видели ли железный ящик на дороге? В поселке возле дороги был колодец с журавлем, и там набирала воду женщина. Услышав наш разговор, она окликнула нас. Оказывается, наш ящик она нашла рано утром около колодца и он находится в ее квартире у военных, которые там живут.

Как только мы вошли в дом, сразу увидели в сторонке наш ящик. Я воскликнул: «Вот он!». Ко мне подошел капитан, спросил: «Чем вы докажете, что это ваш ящик?». Я ему показал свое офицерское удостоверение и рассказал, что находится в ящике, вот и ключи от него. Он поверил и разрешил открыть ящик. Все это подтвердилось. Солдаты так и ахнули, увидев в ящике много денег: «На эти деньги можно было б погулять!». Но офицер строго ответил: «Вы бы погуляли, нет сомнения, досыта, а товарища бы расстреляли! Забирай свой злополучный ящик и неси в свою часть!». Я поблагодарил, и мы с Бушуевым пошли в свой полк. Каким же этот ящик оказался тяжелым! В нем было весу около 40 кг. Вышли за деревню, нашли палку, продели в скобы и понесли на плечах, тогда стало легче.

20 мая 1942 г. командир полка приказал мне получить в дивизионе денег и выдать денежное содержание личному составу полка: «По немцам чувствуется, что на днях нам придется принять тяжелый бой». Я получил в финчасти деньги и рано утром 21 мая пошел в болото выдавать денежное содержание. В двух батальонах, которые держали оборону, насчитывалось более 20 штыков, а третий батальон находился по другую сторону болота и сохранился почти полностью».

Кроме выплат, как всегда, имелись и вычеты. Тот же Александр Пыльцын приводит в своей книге несколько таких примеров:

«Приказом по 8-му ОШБ № 88 от 8 апреля 1945 года подполковник Батурин (командир офицерского штрафбата. — Авт.) объявил Ражеву «За пьянство и дебош 8 суток домашнего ареста с удержанием 50 % денежного содержания за каждые сутки ареста».

5 мая — «За нарушение моего приказа, запрещающего вступать в интимные отношения с немецкими женщинами, капитана Г. М. И. арестовать на 5 суток домашнего ареста с удержанием 50 %. и т. д».

Кроме командиров, полагались денежные выплаты и красноармейцам. По воспоминаниям уроженки Волчихи снайпера 312-й стрелковой дивизии Зои Некрутовой-Кутько, «зарплата» рядового составляла 10 рублей. Во время формирования дивизии в Славгороде на рынке за эти деньги можно было купить одно куриное яйцо. (Боец-переменник, попросту сказать — штрафбатовец, получал 8 рублей 50 копеек. — Авт.)

Сослуживец Некрутовой-Кутько барнаулец Василий Фалалеев рассказывал:

«Не знаю даже, полагались ли нам деньги, может быть, и так. Я лично за всю войну их не видел ни разу. А если бы и видел, все равно рядовому солдату девать их было некуда. У нас на позициях никто не торговал, и за почти трехлетнее пребывание на войне я ни разу ничего не купил.

Уже под Берлином в одном лесочке ликвидировали мы большую группу немцев, и когда те, что живые остались, сдались, мы в этом лесочке обнаружили много всякого добра, в том числе целые мешки немецких денег — марок. Знать бы, что после войны нам в Германии жалованье такими давать будут, конечно, прихватили бы с собой мешочек. Но разве все заранее угадаешь»

Еще один рассказ о солдатских деньгах довелось услышать в Бурле из уст бывшего пехотинца, связиста и повара Михаила Ивановича Валегова (ординарца Виктора Некрасова, автора книга «В окопах Сталинграда». — Авт.): «Как помню, привозили нам сразу две ведомости. Одна — на получение денежного довольствия, вторая — на перечисление этой суммы в фонд обороны. Подписал в двух местах — и все, свободен. Сколько там нам полагалась, не знаю. Ни мне, ни ребятам это не надо было, так что никто и не смотрел, расписывались, да и все».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 15:25

Рубль за подвиг

Кроме собственно денежного довольствия, полевых, гвардейских и прочих доплат, солдатам и офицерам передовой полагались премии «по результатам боевой работы». Впервые они были введены Приказом Сталина № 0299 от 19 августа 1941 года «О порядке награждения летного состава военно-воздушных сил Красной армии за хорошую боевую работу и мерах борьбы со скрытым дезертирством среди отдельных летчиков». Вот отдельные его положения:
«Для поощрения боевой работы летного состава военно-воздушных сил Красной армии, отличившегося при выполнении боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом, приказываю ввести порядок награждения летчиков за хорошую боевую работу, а командирам и комиссарам авиадивизий представлять личный состав к награде в соответствии с приказом: В истребительной авиации
1. Установить денежную награду летчикам-истребителям за каждый сбитый самолет противника в воздушном бою в размере 1000 рублей.
2. Кроме денежной награды, летчик-истребитель представляется: за 3 сбитых самолета противника — к правительственной награде; за следующие 3 сбитых самолета противника — ко второй правительственной награде; за 10 сбитых самолетов противника — к высшей награде — званию Героя Советского Союза.
3. За успешные штурмовые действия по войскам противника летчики премируются и представляются к правительственной награде: за выполнение 5 боевых вылетов на уничтожение войск противника летчик-истребитель получает денежную награду 1500 рублей; за выполнение 15 боевых вылетов летчик-истребитель представляется к правительственной награде и получает денежную награду 2000 рублей; за выполнение 25 боевых вылетов летчик-истребитель представляется ко второй правительственной награде и получает денежную награду 3000 рублей; за выполнение 40 боевых вылетов летчик-истребитель представляется к высшей правительственной награде — званию Героя Советского Союза и получает денежную награду 5000 рублей.
Во всех случаях результаты и эффективность выполнения штурмовых действий должны быть подтверждены командирами наземных частей или разведкой.
В ближнебомбардировочной и штурмовой авиации:
1. За успешное выполнение 10 боевых заданий днем или 5 боевых заданий ночью по разрушению и уничтожению объектов противника каждое лицо из состава экипажа представляется к правительственной награде и получает денежную награду 1000 рублей.
2. За успешное выполнение 20 боевых заданий днем или 10 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется ко второй правительственной награде и получает денежную награду 2000 рублей.
3. За успешное выполнение 30 боевых заданий днем и 20 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется к высшей награде — званию Героя Советского Союза и получает денежную награду в размере 3000 рублей каждый.
Во всех случаях качество выполнения боевых заданий и их эффективность должны быть подтверждены обязательно фотоснимками в момент бомбометания или спустя 3–4 часа и разведывательными данными».
5 апреля 1942 года за подписью заместителя народного комиссара обороны генерал-полковника авиации Жигарева выходит в свет, Приказ «О премировании личного состава авиамастерских военно-воздушных сил Красной армии за быстрый и качественный ремонт самолетов и моторов», в котором, в частности, предусматривались следующие выплаты:
«На восстановительный ремонт бомбардировщика — 2000 рублей (200 «зарплат» пехотинца. — Авт.), на текущий ремонт бомбардировщика — 400 рублей. За восстановительный ремонт истребителя или штурмовика — 750 рублей, за текущий ремонт истребителя или штурмовика — 200 рублей. За восстановительный ремонт мотора — 200 рублей.
Приказом Сталина от 17 июня 1942 года с целью ведения более эффективных действий советских истребителей против вражеских бомбардировщиков и «в целях поощрения боевой работы летчиков-истребителей» «расценки» за сбитые немецкие самолеты были увеличены и распределены по категориям. За каждый сбитый вражеский бомбардировщик — 2000 рублей, за транспортный самолет противника — 1500 рублей, за истребитель — 1000 рублей.
Выплаты за сбитые самолеты врага теперь должны были производиться только «в случае подтверждения этого наземными войсками, фотосъемками и докладами нескольких экипажей».
В сентябре 1942 года выходит, пожалуй, самый жесткий, подписанный Сталиным «авиационный» приказ, отдельные пункты которого стоит здесь привести для объективной оценки того, что происходило в дни той страшной для страны осени.
«Приказ об установлении понятия боевого вылета для истребителей» № 0685 от 9 сентября 1942 г.
Фактами на Калининском, Западном, Сталинградском, Юго-Восточном и других фронтах установлено, что наша истребительная авиация, как правило, работает плохо и свои боевые задачи очень часто не выполняет. Истребители наши не только не вступают в бой с истребителями противника, но избегают атаковывать бомбардировщиков.
При выполнении задачи по прикрытию штурмовиков и бомбардировщиков наши истребители даже при количественном превосходстве над истребителями противника уклоняются от боя, уходят в сторону и допускают безнаказанно сбивать наших штурмовиков и бомбардировщиков.
Приказом НКО за № 0299 предусмотрены для летного состава в качестве поощрения денежные вознаграждения и правительственные награды за боевые вылеты с выполнением боевой задачи. Этот приказ в авиачастях извращен.
Боевым вылетом неправильно считают всякий полет на поле боя, независимо оттого, выполнена или нет истребителями возложенная на них боевая задача.
Такое неправильное понятие о боевом вылете не воспитывает наших истребителей в духе активного нападения на самолеты врага и дает возможность отдельными ловкачам и трусам получать денежное вознаграждение и правительственные награды наравне с честными и храбрыми летчиками.
В целях ликвидации такой несправедливости и для того, чтобы поощрять только честных летчиков, а ловкачей и трусов выявлять, изгонять из рядов наших истребителей и наказывать их, приказываю:
1. Считать боевым вылетом для истребителей только такой вылет, при котором штурмовики и бомбардировщики при выполнении боевой задачи не имели потерь от атак истребителей противника.
2. Засчитывать сбитыми самолетами за летчиками только те самолеты противника, которые подтверждены фотоснимком или донесением наземного наблюдения.
3. Выплату за боевые вылеты и представления к правительственной награде впредь производить, строго руководствуясь пунктами 1 и 2 настоящего приказа.
4. Летчиков-истребителей, уклоняющихся от боя с воздушным противником, предавать суду и переводить в штрафные части в пехоту».
Герой Советского Союза летчик Дмитрий Горелов вспоминал:
«За сбитые платили: за истребитель — тысячу, а за бомбардировщик — две, за паровоз — 900 рублей, за машину — 600 рублей. За штурмовки тоже платили. В 41-м платили за освоение радиосвязи. Но мы в войну деньги не считали. Нам говорили, что нам причитается столько-то денег. Мы же их никогда не получали, никогда не расписывались, а деньги шли. Тоже дураки были, нужно было оформить переводы родителям, а я об этом узнал, только когда отец умер. В 1944 году мне присвоили Героя и вызвали в Москву получить Звезду. Летчики, да и техники, зная, что мы летим, и нам нужно ведь будет ее «обмыть», отдали нам свои книжки, по которым мы получили деньги».
Наиболее ценным «товаром» в этом отношении были вражеские корабли. За потопление миноносца или подводной лодки противника летчику и штурману полагалось по 10 000 рублей каждому, за потопление транспорта — по 3000 рублей. Инженерно-техническому составу авиачастей «за отличное содержание, уход и сбережение материальной части» также полагались денежные вознаграждения, за каждые 100 самолето-вылетов авиационный техник самолета получал по тысяче рублей, моторист — 400. Своя премиальная сетка существовала и в военно-морском флоте. Экипажи кораблей получали премию в зависимости от класса потопленных судов противника.
В 1942 году орудийным расчетам частей истребительно-противотанковой артиллерии была введена оплата премий за подбитые танки противника. Ограничение премий только ИПТАПовцами не могло, конечно, не вызвать недоумения и даже обид среди обычных артиллеристов, танкистов и пехотинцев, которым порой тоже случалось подбивать и жечь вражескую бронетехнику. В канун Курской битвы, в преддверии ожидавшегося танкового удара новой мощной гитлеровской техники «ошибка» была исправлена, и 24 июня 1943 года вышел в свет Приказ «О поощрении бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника», гласивший следующее:
«1. Установить премию за каждый подбитый или подожженный танк противника расчетом противотанковых ружей: а) наводчику противотанкового ружья — 500 руб; б) номеру противотанкового ружья — 250 руб.
2. Установить премию за каждый уничтоженный (подбитый) танк противника экипажем нашего танка: командиру, механику-водителю танка и командиру орудия (башни) — по 500 руб. каждому, остальным членами экипажа — по 200 руб. каждому.
3. Установить премию за каждый подбитый танк всеми видами артиллерии: командиру орудия и наводчику — по 500 руб., остальному составу штатного орудийного расчета — по 200 руб.
4. Установить премию в размере 1000 руб. каждому бойцу и командиру за лично подбитый или подожженный танк противника при помощи индивидуальных средств борьбы.
Если в уничтожении вражеского танка участвовала группа бойцов-истребителей танков, то сумму премии поднять до 1500 руб. и выплачивать всем участникам группы равными долями».
Уроженец города Камень-на-Оби Герой Советского Союза Михаил Борисов:
«Я подбил и 8-й танк (в бою под Курском, за который он и получил звание Героя. — Авт.), но мне его не зачли. Зачли и оплатили только семь. Ведь тогда за подбитый танк давали 500 рублей».
Юрий Стрехнин, выпускник Барнаульского пехотного училища:
«В приказе значится: командир орудия Мальцев и наводчик Штыкалов имеют право получить за два подбитых танка тысячу четыреста рублей, командир взвода, то есть двух противотанковых пушек, старший лейтенант Зинченко за три подбитых танка — тысячу пятьсот рублей. Но, конечно, не ради денег старались и рисковали собой люди».
Однако с выплатой «танковой» премии возникали большие трудности. Зачастую было не просто установить, кто именно подбил танк, особенно если огонь по нему вели сразу несколько орудий. Стоит сказать, что премии эти вообще выплачивались редко. Также играло роль то обстоятельство, что командиры частей вовремя не оформляли так называемые акты подбития. По этому вопросу на фронте даже работала специальная комиссия финансового управления НКО, которая пришла к неутешительным выводам.
Так, например, выяснилось, что во 2-м гвардейском Николаевском корпусе не было оформлено премий за 18 подбитых танков, в 62-й гвардейской стрелковой дивизии не оформили 25 танков, в 41-й гвардейской артиллерийской бригаде — 8 танков, в 14-й механизированной бригаде забыли оформить 32 танка и 5 самоходок. Рекорд побила 36-я танковая бригада, где по состоянию на апрель 1945 года не были выплачены премии за 75 танков и 4 самоходки «Фердинанд».
Интересную историю по этому поводу рассказал бывший командир взвода противотанковых орудий, после войны ставший учителем математики, яровчанин Павел Чуйко:
— После боев под Курском летом 43-го на долю нашего ИПТАПа насчитали около 100 подбитых танков и самоходок, что, конечно, было зна-а-чительным преувеличением. Но дело не в этом, а в том, что за каждый подбитый танк или самоходное орудие врага от государства полагались деньги. Мы провели собрание в полку и решили — денег этих не брать, а перечислить их на закупку автомобилей для нашей части. У нас орудия были на конной тяге. В итоге и денег мы этих не увидели, и на конной тяге путешествовали чуть не до конца войны».
Помимо «боевых» существовали и другие премии. Так, с 1942 года в соответствии с Приказом Сталина № 0357 устанавливалась денежная награда бойцам, сумевшим эвакуировать выведенный из строя танк с территории противника. За танк КВ платили 5000 рублей, Т-34 «стоил» 2000, Т-60 и Т-70–500 рублей. Параллельно были введены премии за быстрый и качественный ремонт вооружения, а также сдачу уничтоженных советских и немецких танков и другой техники в металлолом.
Так, во время боев на Курском выступе командир танка техник-лейтенант Бакай уничтожил самоходную пушку, трактор-транспортер, 5 противотанковых орудий, 6 шестиствольных минометов и эвакуировал с поля боя подбитый танк. Танк самого Бакая был подбит на нейтральной полосе, в зоне огня противника. Уже днем 11 июля командир машины под обстрелом сумел вывести машину к своим, а затем вместе с экипажем восстановить ее. В тех сложных условиях для полка ввод в строй даже одной боевой машины имел важное значение. Поэтому за инициативность и смелость офицер в тот же день был поощрен денежной премией в размере 600 рублей.
Нужно отметить, что денежные премии «за результаты боевой работы» были предусмотрены не только в РККА, но и в армиях наших союзников, в частности американской, и в подтверждение этому можно привести такой пример.
Вечером 3 мая 1945 года преследующий противника 138-й стрелковый полк Красной армии встретился на окраине чешского города Грабов с патрулями американской армии. В посвященном этому событию политдонесе-нии кроме прочего говорилось:
«Американцы на память срезали у наших бойцов пуговицы, снимали с погон и пилоток звездочки и цепляли себе на гимнастерки. В свою очередь американцы сделали несколько подарков на память: наплечные знаки своей дивизии и армии, нагрудные значки за первого убитого немца. Этим значком они особенно гордятся. Награжденные им, как мы поняли, кроме обычного содержания получают еще дополнительно 10 рублей их денег ежемесячно (очевидно, долларов. — Авт.)».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 15:33

Покупаем, артбатарею

Офицеры постарше обычно перечисляли большую часть своих денег в тыл родным (разумеется тем, кто не находился на оккупированной врагом территории. — Авт.). Для этого родственникам выдавались специальные денежные аттестаты, по которым они получали деньги в райвоенкоматах. Кстати, эта система сыграла позже весьма серьезную роль. Дело в том, что многие офицеры потеряли связь со своими семьями, которые эвакуировались в тыл. А вот при розыске родных очень помогли военные финансисты. Причем объем работы по розыску был настолько большим, что уже в 1941 году в финансовом управлении был создан специальный отдел, в котором трудились 22 офицера и 159 служащих. Отдел собирал и обрабатывал все запросы офицеров или их семей. Таким образом, 1 мая 1942 года в финансовом управлении образовалась огромная картотека на 700 тысяч карточек. При помощи ее за годы войны по письмам военнослужащих были установлены адреса 147 тысяч семей. Кроме того, были найдены более чем 50 тысяч семей погибших и пропавших без вести военнослужащих.
Молоденькие же девятнадцатилетние лейтенанты перечисляли свои деньги порой просто девушкам по переписке. Случалось, что некоторые ушлые девушки, разослав сразу несколько своих фотографий и жалостливых писем в действующие части, получали аттестаты от двух-трех ходящих под смертью парней.
«Проиллюстрировать» этот факт можно с помощью отрывка из повести Виктора Курочкина (на фронте артиллериста-самоходчика, дважды горевшего в боевой машине. — Авт.) «На войне как на войне».
«С волнением Саня развернул письмо москвички Лобовой К.
«Здравствуй, боевой далекий незнакомый друг Шура. Номер вашей полевой почты дала мне Лидка Муравьева, которой вы выслали денежный аттестат. Она мне сказала, что вы ей не нравитесь, и она все, порывает с вами. Я с Лидкой навсегда разругалась. Какая она дрянь! Я знаю, Шура, что вы Лидку очень любите. Она мне ваши письма показывала и насмехалась. Не переживайте, Лидка мизинца вашего не стоит. Если хотите, я с радостью буду с вами переписываться, а может быть, после войны и встретимся. Я буду вас, Шура, ждать. Аттестатов мне никаких не надо, я не Лидка Муравьева и сама неплохо зарабатываю на электроламповом заводе. Живу с мамой, папа погиб еще в сорок первом году. Если «да», то я вышлю свое фото.
С дружеским приветом Катя».
Саня прочитал еще раз и поморщился. Письмо показалось ему слишком простым и тусклым. Он хотел разорвать его на клочки и развеять по ветру, но раздумал.
— Ладно, присылай. Посмотрим, что ты за штука, — сказал Саня».
Небогатые на деньги рядовые солдаты тоже порой выкраивали хоть немного из своей «зарплаты» или доставшихся по случаю нескольких рублей какую-то толику, чтобы отправить ее домой.
«Посылаю я своему сыну Степану Степановичу небольшую посылку — 5 рублей, — пишет домой в январе 1942 года уроженец Калманки (погиб летом 1943 года. — Авт.) Степан Агеев. — Пусть купит себе чего-нибудь».
На фронте деньги тоже порой имели какое-то значение: можно было купить на закрутку табаку у предприимчивого сослуживца либо потратить на каком-нибудь худосочном рынке в освобожденном городке. Имелся, в конце концов, и «Военторг», правда, из тех фронтовиков, с кем приходилось беседовать, на войне его лавок и в глаза никто не видывал.
Тем не менее во время Великой Отечественной эта организация представляла из себя достаточно серьезную структуру. Ее авангард составляли автолавки, работающие непосредственно с частями передней линии. Ассортимент автолавок и цены были строго регламентированы. Так, например, к 1944 году их ассортиментный минимум состоял из следующих наименований: открытки, конверты с бумагой, карандаши, зубной порошок и зубные щетки, кисти и лезвия для бритья, расчески, гребенки, зеркала карманные, нитки, иголки, крючки, петлицы и пуговицы, кисеты, трубки и мундштуки, погоны, звездочки и эмблемы. В целом же к 1944 году на фронте работало более 600 таких автолавок. (На весь фронт от Черного до Баренцева моря. — Авт.) В штате каждой автолавки также числился продавец-разносчик, который при необходимости мог доставлять товары непосредственно в окопы и блиндажи.
«Против собора — примкнутый дверцами к киоску автобус — лавка военторга, — пишет летом 1944 года работавший на Ленинградском фронте военный журналист Павел Лукницкий. — Торговля бельем, мелочью. Толпятся солдаты и местные жители. Дальше на фанерном щите разложена военторговская галантерея — жестяные портсигары, звездочки, картонные домино, открытки.
Случалось, деньгами удавалось рассчитаться с местными жителями, особенно когда войска Красной армии вошли в менее, чем наше отечество, разоренные войной страны Европы. Иван Новохацкий, например, так вспоминает вступление их части в Румынию:
«Вскоре банкет превратился в веселую пирушку. Через некоторое время пришел старшина Буков, докладывает, что повозки загружены продовольствием полностью и что за них насчитали 115 рублей нашими деньгами.
Выхожу на улицу и пытаюсь рассчитаться. Достаю сторублевую купюру — на ней, как известно, написано «десять червонцев» — и несколько десяток, на которых написано «один червонец». Подаю, румын с недоумением смотрит на меня, а я пытаюсь выяснить, в чем дело. Присутствующий здесь староста говорит, что надо 115 рублей, а вы даете 12 (то есть одну сотенную и две десятки). Пытаюсь объяснить, что червонец — это десятка, но на деньгах написано слово «один», и это вызывает недоумение румын. Пытаюсь найти рубль, чтобы доказать, что мы их не обманываем, но такой купюры у меня нет.
Прошу найти девушку из Кишинева, чтобы она подтвердила нашу честность в этой ситуации. Вскоре она приходит, но тоже говорит, что раз написано десять, значит, это десять рублей. Короче говоря, она не помогла, а еще больше осложнила ситуацию. Позвал всех своих солдат и попросил порыться в своих карманах, найти рубль. Вскоре кто-то приносит рубль, показываю его румынам. Они поняли, извинились, инцидент исчерпан».
Бывали, однако, во время войны и покупки, на взгляд автора, просто феноменальные, куда там военторговскому картонному домино.
Участник боев на Курской дуге бийчанин Василий Белозерцев вспоминал, как еще перед началом тяжелейших боев «мы самым настоящим образом купили себе батарею противотанковых длинноствольных 45-миллиметровых пушек, способных подкалиберным снарядом пробить любую броню немецкого танка, если вести огонь прямой наводкой. Деньги собирали всей батареей. Телеграмму послали Сталину. И получили от него благодарность и новенькие, только что с завода, пушечки — гордость дивизиона».
Фактически же многие из сослуживцев Белозерце-ва купили тогда не просто орудия, но билетик на «второй сеанс», поскольку хорошее оружие часто продлевает солдатскую жизнь. Но это случай неординарный, а обычно.
«Мы сидели около своих орудий и томились в ожидании начала артподготовки, — вспоминает Семен Соболев. — Играли в карты в очко без всякого азарта и интереса, лишь бы убить время. Кто выигрывал у всех деньги, тут же делил их снова всем поровну, и игра начиналась снова. Деньги не имели цены. Что-то стоила одна только жизнь, да и то про нее окопные остряки говорили: «Жизнь солдата, как детская рубашка — коротка и обосрана», да и висела она на тонюсенькой ниточке и в любой миг могла оборваться, а до победы было еще так далеко!».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 15:46

На «черном рынке»

«По карточкам давали только хлеб. На рынке же было все, — вспоминает об осени 1941 года в Уральске Юлия Жукова. — Уральцы делились с беженцами всем, что имели: кровом, теплом, скудным продовольствием, одеждой, обувью. Масло, сахар, чай, на которые тоже были карточки, практически исчезли с нашего стола. На рынке было все. Но если государственные цены на хлеб и другое продовольствие не менялись в течение всей войны, то на рынке они сразу резко подскочили и росли постоянно. Продукты стоили очень дорого. Так, килограмм сливочного масла стоил 1000 рублей, буханка черного хлеба — 200 рублей (для сравнения: моя зарплата на заводе составляла примерно 800–1000 рублей)».
Подобная картина наблюдалась в то время, пожалуй, во всех городах страны, разве что цены на продукты и вещи могли несколько разниться.
Лето 1943 года. Челябинск. В «Записках самоходчика» о своем походе на челябинский базар Электрон Приклонский пишет так:
«Получив первую лейтенантскую зарплату (550 рублей), отправился я первым делом на базар, предусмотрительно захватив и запасную пару нового нательного белья, так как понаслышке знал уже о базарных ценах. Весь мой капитал ушел на буханку белого хлеба и литровую банку топленого молока, а белье было обменено на жестяную коробку мясных, как клятвенно уверял меня небритый мужик, консервов, рыночный номинал которых совпадал с кальсонным и равнялся 300 рублям. После ужина приглашаю своего командира подкрепиться мясом, но, к моему крайнему огорчению и конфузу, в консервной жестянке оказался горох с небольшим количеством свинины для украшения».
А вот как описывает свою прогулку по блокадному Ленинграду 15 июля 1942 года военный журналист Павел Лукницкий:
«На улицах и проспектах — особенно вдоль Невского и Литейного — множество книжных ларьков. То ли это большой, грубо сколоченный ящик, или вынесенный из чьей-то квартиры уцелевший стол, то ли ручная тележка, чаще — просто тряпки, разложенные на панели. А на них — книги, книги, бесчисленное множество книг.
В книжных магазинах, вокруг книжных ларьков и киосков всегда толпятся покупатели. Книги стали очень нужны ленинградцу: они чуть ли не единственный богато представленный в магазинах товар. Продавщица киоска сидит под дождем или на солнцепеке весь день и меньше всего, вероятно, думает, что в любую минуту, неожиданно, именно сюда может упасть снаряд. Покупатели — прохожие, чаще всего военные или женщины. Выбирают долго, перелистывают книгу за книгой. Это те, кто никуда из города не собирается уезжать.
Повсюду на улицах — на ступеньках парадных входов, на выступах фундаментов, в подворотнях сидят: девочка, возле которой разложены олеография в деревянной рамке, стеклянная вазочка, две-три тарелки; женщина из домохозяек, перед ней кастрюля, в прошлом электрическая, а ныне с оторванной нижней электропроводящей частью, половичок, сотейник, сломанные стенные часы, несколько патефонных пластинок (кажется, единственное, что покупается быстро — заезжими командирами). Везде, всюду, на любой улице видишь таких продавцов жалкого своего скарба. Сколько часов они сидят и удается ли им продать хоть что-либо — никому не известно.
Кое-где на углах возле Невского попадаются даже чистильщики обуви. Старая-старая, чудом выжившая айсорка на углу Садовой и улицы Ракова, начистив сапоги командиру, прежде чем взяться за мои сапоги, говорит: «Устала, дай отдохну!». И дышит тяжело-тяжело, и щупает свои, как сухой жгут, тощие руки, и я жду. Потом чистит — дистрофически медленно. И мне стыдно, что такая тень человека через силу трудится над моими сапогами, и больше после этого сапог на улицах я уже не чищу. «Сколько?» — «Пять рублей!». Баночка гуталина стоит также пять рублей. А на следующий день, когда я прохожу мимо, здесь же вместо старухи я вижу другую айсорку — крошечную худую девочку. Работают, значит, они посменно. Старуха сказала мне, что ее муж умер от голода, а она вот живет, знает, зачем живет!..
— Товарищ военный! Папирос не нужно? — разворачивая тряпицу показывает две пачки папирос встречная женщина на Невском. «Не нужно!». И тряпица вновь укрывает пачки. В городе существует разветвленная такса «черного рынка»: литр водки — полторы тысячи рублей, сто граммов хлеба — сорок, пачка папирос — сто пятьдесят, крошечная лепешка из лебеды — три рубля. Я не заходил на толкучки — их несколько в городе, видел одну на улице Нахимсона издали: народу толчется множество».
В Ленинграде и в блокаду рождались дети, только вот большинству истощенных матерей кормить грудничков было нечем. Те же роженицы, у кого было молоко, могли его сдать, в том числе и для детей, чьи мамы погибли во время артобстрелов города. Пол-литра оценивалось в 120–170 рублей.
В 1943 году средняя заработная плата промышленных рабочих, по сравнению с 1942 годом, увеличилась на 27 %, в первую очередь в металлургии, оборонной и нефтяной индустрии. Зарплата рабочих и служащих угольной промышленности выросла в 2–2,5 раза. Однако на благосостоянии семей, учитывая цены «черного рынка», это особенно не отразилось
И все же работать было не в пример выгоднее, чем числиться в иждивенцах. Как иллюстрацию к этому утверждению можно привести разговор Павла Лукницкого летом 1943 года со сторожем пристани старушкой Анной Ивановной:
«А теперь вот живу, вещи продаю — есть хочется. Недавно костюм продала за восемь тысяч рублей, и уже нет этих денег. Картошка двести пятьдесят рублей кило стоит — тринадцать картофелин каких-нибудь!.. Или молоко.
Старухе назначена пенсия — двести пятьдесят рублей, но сейчас не получает ее, потому что служит. Зарплата — сто двадцать пять рублей, зато карточка первой категории, а не третьей».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 15:51

Военный налог

В январе 1942 года в стране был введен военный налог с целью финансирования расходов на оборону. Этим налогом облагались граждане допенсионного возраста, в том числе и командный состав частей армии и флота, не участвовавший в боевых действиях.
Поступления от этого налога превышали все взимавшиеся до этого налоговые платежи.
Весной 1942 года были прекращены выплаты денежной компенсации за отмененные на время войны отпуска для всех категорий населения. Все эти мероприятия, вызванные тяжелым экономическим положением страны, новым бременем ложились на плечи трудящихся. В годы войны государство широко использовало такую форму привлечения дополнительных денежных средств, как подписка на военные займы и денежно-вещевые лотереи.
«Непосильным бременем для нашей семьи были налоги, — вспоминала проживавшая во время войны в селе Карпиловка Табунского района Зинаида Сапегина (в семье было 8 детей). — Налоговые агенты ходили по домам. За неимением денег в домах описывали имущество. У нас в доме брать было нечего, и поэтому агенты описали лампу со стеклом и балалайку. Но этого было недостаточно, недоимка по налогам все росла, и агенты пришли описывать наш дом. Я этот эпизод из нашей печальной жизни и сегодня хорошо помню.
Нас в доме было семь человек, мама плакала, дети испуганно жались друг к другу. Куда нам идти, если отберут дом, не знали. И вдруг мама схватила печную кочергу, стала ею размахивать, с плачем и криком гоня незваных посетителей из дома: «У меня два сына воюют, — кричала она, — я все отдала фронту, а вы детей из дома гоните! Еще раз придете, всех поубиваю!». Это был крик отчаявшейся женщины, которой нечего было уже терять. С тех пор нас не беспокоили налоговые органы.
А мамины сыны так и не вернулись с войны, погибли, защищая Родину и свою большую семью. Заплатили за все»
Юрий Ильин, заслуженный учитель РСФСР:
«Труд колхозников не оплачивался, работали за трудодни. Если не выработал определенное количество дней — под суд, взял несколько колосков — в тюрьму. Невозможно представить те налоги, которыми обложили крестьянина-колхозника: яйца, шкуры, шерсть, молоко. Мы, ребятишки, поздно вечером носили за два километра на молоканку с трудом добытые три литра молока.
Дома выращивали табак, сушили его, измельчали и отправляли на фронт. А как происходила подписка на государственный денежный заем! После тяжелого трудового дня, поздно ночью, женщин приглашали в сельский совет, где уполномоченный из района вел так называемую «беседу по подписке». Держали до утра, принуждали подписаться на большую сумму. И это тех, кто денег вообще не видел, в руках не держал.
Мама занимала у сестры, живущей в Барнауле, и расплачивалась за заем. А осенью рассчитывались, продав лук. Тяжело доставалась копеечка. Нагрузив дома мешки, женщины везли их на коровах до станции Озерки, за 20 километров, там грузили на дачный поезд и везли до Барнаула. Ночевали у знакомых, а утром шли на рынок. Не всегда удачной была продажа. Случалось, что обкрадывали наших горе-продавцов».
Дмитрий Черемнов во время войны жил на станции Овчинниково (Косихинский район).
«Дяденька, купите молоко!
Худенький мальчишка лет восьми бежит по вагону, протягивая впереди себя бутылку зеленого стекла. — Мне карандаш купить надо.
Отбивает удары вокзальный колокол, поезд трогается, а я, зажав в кулаке заработанные рубли, счастливый иду домой. Ибо мальчишка тот я, и это мне иногда выделяет мама пол-литра с утреннего удоя нашей Зорьки. Вечерний же я отношу на молоканку, где в специальной книжке делают отметку. Ох и много надо таких отметок, чтобы сдать полагающийся налог! И потому молока мы от своей буренки почти не пробуем, только выдаваемый там же обрат»
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:02

В фонд обороны

Скудное питание, нехватка жилья и всего самого необходимого в сочетании с продолжительным рабочим днем, чрезвычайным налоговым бременем подрывали здоровье людей, негативно сказывались на здоровье будущих поколений. Но и в этих чрезвычайных условиях наш народ сумел проявить свои лучшие качества, среди которых наиболее впечатляющим стала его высокая жертвенность.
Помимо труда на производстве, советские люди оказывали помощь фронту в любых доступных им формах. В стране началось движение за создание фонда обороны из добровольных пожертвований денежных средств и материальных ценностей. К концу марта 1942 года в него поступили десятки тысяч тонн продовольствия, 2,3 млрд рублей, около 2 млрд рублей облигациями государственных займов, 7,7 т серебра. В августе 1941 года во всех банках страны были открыты специальные счета, на которые можно было вносить средства.
Трудящиеся Бийска вносили на этот счет часть своих сбережений, заработков, золотые и серебряные монеты, облигации и разные ценные вещи.
Так, главный инженер Бийского маслосырозавода Д.А. Граников внес в фонд обороны присужденную ему Государственную премию в размере 100 тыс. рублей. Всего в фонд обороны за годы войны трудящимися города было собрано более 61 млн рублей. Почти одновременно с созданием фонда обороны в стране по почину тамбовских колхозников развернулось движение по сбору средств на строительство боевой техники и вооружения для армии и флота. Сумма добровольных взносов бийчан в фонд составила 6596 тыс. рублей. Деньги вносили на строительство танковых колонн, авиаэскадрилий, отдельных боевых машин и катеров. Работники депо собрали 82 тыс. рублей на самолет «Бийский паровозник». Вагонники собрали 25 тыс. рублей, путейцы — 76,2 тыс. рублей на строительство танка «Бийский железнодорожник».
Рабочие лесозавода собрали 117 тыс. рублей на строительство самолета «Марина Раскова». Работники управления пожарной охраны собрали 75 тыс. рублей на самолет «Смерть фашизму» и 72 тыс. рублей на авиаэскадрилью «Алтайский пожарник». Учителя и школьники города собрали 460 тыс. рублей деньгами и облигациями на строительство самолетов «Комсомолец Алтая», «Пионер Алтая» и авиаэскадрильи «Учитель». Жители города собрали 2 млн рублей наличными на строительство авиаэскадрильи «Бийский рабочий», 887 тыс. рублей на танковую колонну «Алтайский колхозник».
Анна Просвирина в годы войны была в детском доме в Ребрихе. Она вспоминает:
«В степях пахали на быках землю, сеяли, сажали овощи, а потом все лето пололи, косили траву, заготавливали дрова. Осенью жали серпами выращенный урожай, ухаживали за скотом. Все деньги, заработанные на подсобном хозяйстве, передавали в Фонд обороны. Туда же направлялись средства, полученные за концерты, которые мы организовали под руководством своих воспитателей в окрестных селах.
Русской православной церковью было собрано свыше 250 миллионов рублей, переданных на нужды обороны. От заключенных ГУЛАГа в Фонд обороны поступило в 1941 году — 250 тыс. рублей, в 1942 — свыше 2 млн, в 1943–1944 годах — 25 млн рублей.
К миллионам рублей, собранным советскими людьми в фонд обороны, прибавились и 82 тыс. рублей французских летчиков-добровольцев из эскадрильи «Нормандия-Неман». 16 января 1942 года начался сбор средств на танковую колонну «Революционная Монголия»: жители Монголии передали во «Внешторгбанк» 2,5 млн тугриков, 100 тыс. долларов и 300 кг золота. 12 января 1943 года в районе Наро-Фоминска монгольская делегация вручила 112-й Краснознаменной танковой бригаде изготовленные на эти средства 53 танка. 2 млн тугриков было собрано на приобретение эскадрильи самолетов «Монгольский арат». Монголия также взяла на себя все продовольственное и вещевое обеспечение эскадрильи и танковой колонны до конца войны.
В 1943 году в многих селах оккупированной фашистами Псковщины можно было увидеть партизанскую листовку следующего содержания:
ПОСТРОИМ ТАНК «ПСКОВСКИЙ КОЛХОЗНИК»!
Листовка Псковского межрайонного партийного центра:
«Смерть немецким захватчикам!
В деревнях Псковского района широко развернулся сбор средств в Фонд обороны СССР.
По предложению лучших патриотов советской Родины, псковские колхозники отдают свои сбережения на пользу Отечеству в борьбе с немецкими захватчиками.
В каждой деревне призыв партизан находит горячий отклик. В деревне С. собрали 2 тысячи рублей. Иван Н. внес в фонд обороны 600 рублей.
За несколько дней поступило больше 20 тысяч рублей — деньгами и облигациями займов.
Колхозники деревни В. предлагают на собранные деньги купить танк и дать ему название «ПСКОВСКИЙ КОЛХОЗНИК».
Поддержим данное предложение.
Построим танк «ПСКОВСКИЙ КОЛХОЗНИК».
Из глубокого немецкого тыла поможем Красной армии скорее очистить нашу землю от фашистских мерзавцев!
Прочти и передай соседу».
Во время войны в газету «Омская правда» пришло письмо: «Я Ада Занегина. Мне 6 лет. Гитлер выгнал меня из дома, города Сычевки Смоленской области. Хочу домой. Но раньше надо разбить Гитлера. Мама внесла деньги на танк. Дядя редактор, у меня тоже есть 122 рубля 25 копеек. С папой до войны на куклу собирали. Я их хочу отдать на танк. Но их мало. Напишите в своей газете, пусть и другие дети внесут свои деньги, и на них построят танк и назовут его «Малютка». Пусть «Малютка» поможет разбить фашистов, чтобы мы быстрее вернулись домой. Моя мама — врач, отец — танкист».
Но были и другие письма, звучащие совсем не в унисон всему вышесказанному, одно из которых тоже хочется здесь привести:
«Да, дорогая мама, бой здесь с 18 по 20/ІХ был большой, и сейчас он продолжается. 18/ІХ было начато наступление на этом фронте, и «мясорубка» была хорошая. Много было изрублено за эти 2–3 дня и пролито крови, и все ради чего? Из-за славы, власти и богатства какой-то кучки людей, но, как говорят русские народные пословицы, око за око, кровь за кровь и что посеешь, то и пожнешь. За людские страдания, за пролитую кровь, за вдов, сирот и т. д. скоро организаторы этой бойни поплатятся своей головой и настанет, как говорилось в старину, «божье возмездие». Да, дорогая мама, проведенные мной несколько дней здесь, т. е. за 15–20 дней, меня, как говорится, переродили совсем, и сейчас я стал совсем другим, чем был раньше. Только теперь я понял всю политику этой войны, за что и кого мы проливали свою кровь и ложим свои головы, на что пошли все наши займы, сборы, пожертвования и налоги. Все эти деньги пошли на наши же головы, на нашу пролитую кровь и т. д., а не на мирное строительство нашей Родины. Будь я проклят, если по возвращении меня домой я хоть одну копейку внесу на заем, пожертвования и т. д. Я лучше эти деньги пропью, отдам нищим или, наконец, выброшу в уборную, но на займы не дам, никогда. Прошу тебя, сходи за меня в церковь, помолись за меня и поставь несколько свечей перед иконой. Помолись богу за скорейшее окончание войны, многострадающий русский народ, за новый мир. Нахожусь я еще в гвардейском госпитале, так как я в гвардейской части. (Новосибирск, ул. Нарымская, № 62, кв. 2, Кринской Е.И.)».
Понятно, что письмо это написал человек, испытавший огромное душевное потрясение от увиденного им, сам получивший ранение, к тому же, судя по всему, верующий, для которого «не убий» были не пустые слова. Да и написал он, надо полагать, будучи немного не в себе, поскольку трудно предположить, что он не знал, что это письмо, как и любое другое послание с фронта, будет проходить военную цензуру и наверняка попадет «куда надо» (туда оно и попало. — Авт.). И все же написал все, что думал и чувствовал в тот момент, написал самому дорогому человеку — матери.
В политдонесении о работе по реализации 4-го государственного военного займа в 425-й стрелковой дивизии, в частности, говорится:
«С получением постановления правительства о выпуске государственного займа и объявлением постановления по радио в подразделениях и частях проведены митинги под девизом «Прими, Родина, наш дар», подготовлены лозунги:
«Красная армия в Берлине! Подпиской на заем поможем ей добить фашистского зверя в его собственной берлоге».
«Дружной подпиской на 4-й государственный военный заем усилим экономическую и военную мощь Советского государства».
«Ни одного военнослужащего без облигации 4-го государственного военного займа».
«Отдадим 3–4-недельный заработок на увеличение производства танков, самолетов, пушек и боеприпасов, поможем правительству быстрее восстановить разрушенное фашистами народное хозяйство».
Неописуемым одобрением и огромным желанием отдать свои средства государству была встречена весть о выпуске нового займа.
В торжественной обстановке, снеобычайнымподъе-мом, на высоком идейно-политическом уровне и только добровольных началах прошла подписка на заем.
В коротких, но ярких речах воины выражали свою беспредельную любовь к Родине, беззаветную преданность партии Ленина-Сталина.
Сержант Казаков: «Новый государственный военный заем — это новый удар по врагу, новый вклад в дело нашей Победы».
Красноармеец Дубягин: «Мой вклад в фонд нашего государства ускорит восстановление промышленности и сельского хозяйства в освобожденных районах Украины, Белоруссии и других республиках».
Однако наряду с этим имели место единичные отрицательные явления.
Старший лейтенант м/с Толстякова в разговоре среди офицеров санроты сказала: «На двухмесячный оклад пусть подписываются агитаторы, а я не буду». Оперуполномоченный старший лейтенант Гусев в беседе с заместителем командира полка по политчасти заявил: «Нечего меня учить, как подписываться. Я подхожу из своего расчета, а брать со сберкнижки и вносить их наличными я не намерен».
Командующий артиллерией дивизии полковник Прохоров сказал: «Не успели кончить войну, а опять уже новый заем. Я на заемы подписываюсь с 1929 года, а от государства еще ничего не получил». При денежном содержании 2400 рублей в месяц Прохоров подписался на заем всего на 900 рублей.
Политаппарат своевременно реагирует на неправильные высказывания».
А было и так, как в истории двух белорусов Нила Цыбина и Алексея Ходосько.
Незадолго до войны оба завербовались работать на Север, оставив свои семьи дома, в Белоруссии. О том, что было дальше, Электрону Приклонскому рассказал сам Цыбин, командир тяжелого самоходного орудия ИСУ-152, механиком-водителем которого был Приклонский.
«Оба друга начиная с июля 1941 года безуспешно обращались в свой военкомат с просьбой направить их на фронт, но на специалистов (Цыбин — топограф, а Ходосько — техник-дорожник) в тех широтах наложена броня, и они каждый раз получали категорический отказ. Нетрудно себе представить их тогдашнее душевное состояние. После почти двухлетних бесплодных попыток друзья, которых еще более сблизило общее несчастье, решили с отчаяния сдать в фонд обороны 30 тысяч рублей — все свои деньги, заработанные за несколько лет, и одновременно обратились к Сталину за разрешением отправиться воевать против фашистов на собственном танке. Их примеру тотчас последовали еще одиннадцать человек.
Ответ из Москвы пришел скоро, и положительный. Каждому из колымчан от имени Сталина прислана была телеграмма (Ходосько и Цыбину — общая), в которой выражалась благодарность от имени Красной армии и всего советского народа и сообщалось о том, что просьба патриотов удовлетворена и они будут направлены в танковое училище. Нил дал мне почитать хранившийся у него в бумажнике исторический документ — заветную телеграмму за подписью самого Верховного главнокомандующего.
Начальство Колымпроекта, рыча от досады, вынуждено было расстаться с ценными специалистами, которых заполучить в военное время — дело почти невозможное. Мудро предвидя подъем патриотической волны на Колыме, руководство послало в столицу срочную депешу. В той «челобитной» содержалась слезная жалоба на бегущих на фронт работников и просьба остановить этот поток. Начальство забило тревогу вовремя: еще добрых три десятка магаданцев сдали государству свои сбережения ради того, чтобы разбронироваться, и уже собрали свои походные чемоданы, но в ответ получили только, увы, благодарность.
Но первые тринадцать (хотя и «чертова дюжина») работников Крайнего Севера осенью 1943 года очутились в ЧТТУ (Челябинское танково-тракторное училище), где составили маленький отдельный взвод, на редкость сплоченный, занимавшийся не за страх, а за совесть. Их выпустили в мае 1944 года (как раз перед началом освобождения Белоруссии от фашистов. — Авт.), и они, все тринадцать, были направлены по их просьбе в один полк».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:10

Две марки в день и марка в месяц

13 апреля 1931 года подданный охваченной кризисом Веймарской республики Бруно Винцер в возрасте 19 лет вступил в рейхсвер — маленькую стотысячную армию догитлеровской Германии. Вступил, заключив контракт на 12 лет:
«Мы получали в месяц на руки пятьдесят марок на всем готовом и при бесплатном жилище. Это были большие деньги. Кружка пива стоила пятнадцать, а стакан шнапса — двадцать пфеннигов. Пособие, которое получал безработный на себя и на свою семью, не составляло и половины нашего жалованья. Если же безработного снимали с пособия, он получал по социальному обеспечению сумму, которой не хватало даже на стрижку волос».
Через 10 лет после этого, когда рейхсвер уже заменил вермахт, насчитывающий не сотню тысяч, а несколько миллионов солдат и офицеров, зарплата рядового немецкого солдата была немногим больше, чем в 1931 году. Однако для многих солдат — особенно молодых — она уже давно не являлась главным фактором их пребывания в победоносной армии рейха.
В отличие от нынешних толерантных времен и их войск, на Второй мировой доставалось всем, и если в Красной армии сражались и порой гибли сыновья высших советских руководителей (Сталина, Хрущева, Микояна и других), то, как вспоминал писатель Константин Симонов, по документам, найденным у убитых немецких солдат, можно было определить, что часть из них является сыновьями владельцев больших предприятий, крупных торговцев, банкиров и т. д. А ведь при любой, пусть и самой тоталитарной системе, роль денег остается неизменной, и нет сомнений, что отцам этих солдат не составляло бы большого труда «отмазать» своих детей от фронта. Другое дело, что те бы на это никогда не согласились. Их ждала война, в которой обе стороны поставили на карту все. И тем не менее для малообеспеченных, не имеющих своего дела или хорошей профессии молодых немцев, военная служба продолжала служить источником существования.
«Получив лейтенантское звание, я стал в определенной степени «взрослым», — вспоминает Армин Шейдербауер о важном в его жизни событии, произошедшем в декабре 1942 года. — Мне не было еще и девятнадцати лет, и я бы еще долго оставался подростком, хотя и был уже унтер-офицером. Но теперь я мог содержать себя сам и должен был получать жалованье со своего собственного счета в сберегательном банке Штокерау. В то время денежный оклад лейтенанта составлял 220 рейхсмарок в месяц. Это была значительная сумма не только для вчерашнего гимназиста, но и для солдата, который должен был жить только на свой служебный оклад и фронтовую надбавку. Во всяком случае бесплатное жилье было гарантировано. Можно было иметь казарменную крышу над головой и армейский паек, который был более или менее достаточным и приемлемым для молодого желудка.
Наряду с денежным окладом мы получили единовременное пошивочное пособие, огромную сумму в 750 марок. Вдобавок моя добрая тетя Лоте подарила мне 50 рейхсмарок «на экипировку», выражение, которое она использовала из лексикона старой кайзеровской армии. В письме к моей матери она написала об этом и сказала ей, в растроганных чувствах, что я выглядел «как молодой дворянин».
(В 1944 году денежный оклад лейтенанта Армина Шейдербауера составлял уже 399 марок. — Авт.)
Для рядовых немецких солдат (как и для наших) деньги большого значения не имели, хотя и были не лишними. Тем более что во время «похода в Россию» им, по воспоминаниям Генриха Метельмана (дни наступления на Сталинград. — Авт.), «выплачивали жалованье в рублях, тратить которое было не на что, иногда мы проявляли щедрость в отношении местных крестьян — платили им, хотя вполне могли и не платить. Русских денег было столько, что мы с полным основанием могли считать себя рублевыми миллионерами».
В той же мере, как и немецким солдатам, нацисты платили жалованье своим союзникам, правда, не всем. Ефрейтор «Норвежского добровольного легиона» Едвент Кнель показал, попав в плен в апреле 42-го, на допросе, что за его службу фюреру его родителям в Норвегии ежемесячно полагается 184 кроны, плюс он сам на фронте получал стандартное жалованье солдата вермахта — 66 марок.
Солдат испанской «Голубой дивизии», сражавшийся против нас на Ленинградском фронте, получал немногим меньше Кнеля — 60 марок. Кроме того, завербованные получали подъемные — по 100 песет (25 марок) единовременно, а их семьи в Испании — ежемесячное пособие из расчета приблизительно по 8 песет в день. По мере того как дивизия несла потери, на смену ее первому составу, в который входили в основном фанатики антикоммунизма, все чаще шли люди, соблазненные надеждой приобрести некоторые материальные преимущества.
Среди новых солдат дивизии было также немало нищих и безработных, которые ценой жизни пытались обеспечить своим родным сносное существование. В письмах, полученных солдатами «Голубой дивизии» из Испании и ставших советскими трофеями, попадались и такие, как адресованное одному уроженцу Бильбао: «Дорогой сын. Сообщаю тебе, Пако, что германское правительство платит мне ежемесячно 254 песеты благодаря твоей службе».
Солдаты «Голубой дивизии» имели и возможность «подработки», причем довольно подлым способом. Борьбу с дезертирством вели отряды испанской полевой жандармерии, которые охраняли дороги в тыл. Военнопленный, солдат 262-го пехотного полка, рассказал, что был направлен в караул для задержания перебежчиков, за что ему было обещано 5 тысяч марок (25 тысяч песет). Перебежчик, солдат 269-го полка, рассказал, что во время февральской операции 1943 года в районе селения Красный Бор 80 человек дезертировали в тыл; многие были пойманы и расстреляны на месте.
Но вот к своим румынским или итальянским союзникам отношение немцев было совсем иным. Если сражающийся на фронте солдат вермахта получал две марки в день, то его румынский союзник — 1 марку в месяц. Воевавший на Северном Кавказе ефрейтор 111-й немецкой пехотной дивизии Гельмут Клаусман вспоминал:
«Румынская армия была самая деморализованная. Солдаты ненавидели своих офицеров. А офицеры презирали своих солдат. Румыны часто торговали оружием. Так, у наших «черных» («хиви», добровольно служивших в немецкой армии грузин, черкесов, азербайджанцев. — Авт.) стало появляться хорошее оружие. Пистолеты и автоматы. Оказалось, что они покупали его за еду и марки у соседей румын»
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:15

«Кому война» по-немецки

Впрочем, торговали оружием, продавая его не только «хиви», но и напрямую врагу, и сами немцы. В своем «Дневнике немецкого солдата» Кернер Шредер рассказывает, как в 1942 году, когда их часть стояла в белорусском городе Молодечно, его вызвали в штаб, где поинтересовались, сколько винтовок получил у него на складе некто офицер Вендель.
— Офицеру Венделю выдано шестьдесят восемь винтовок, господин подполковник.
Квитанции взял капитан, проверил и сказал:
— Оформлено все правильно. На каждой служебная печать. Но, по нашим данным, не хватает документов еще на сорок четыре винтовки. Тут вчера повесили одного унтер-офицера. Он сбывал оружие ивану (партизанам. — Авт.) за большие деньги.
По воспоминаниям Шредера, немногим позже немецкими «особистами» в таком же грехе был изобличен и повешен и вышеупомянутый Вендель. И не он один.
Вообще неоднократно упоминаемая в этой книге поговорка «Кому война, а кому мать родна» хоть изначально и русская, но по сути национальной принадлежности не имеет. Примеров тому было предостаточно.
Офицер итальянского экспедиционного корпуса Эудженио Корти в своих воспоминаниях об отступлении в январе 1943 года под Сталинградом пишет:
«Один итальянский офицер предложил немцам тысячу марок (7600 лир) за то, что ему позволят десять минут посидеть на санях. Немцы согласились, но через три минуты, прикарманив деньги, выкинули его в снег. Итальянец был уже одной ногой в могиле и не мог себя защитить.
Другой за аналогичную «услугу» отдал золотые часы. Люди, умирающие от усталости, предлагали немцам свои пистолеты, которые пользовались среди них большой популярностью».
Клаус Фритцше о своем путешествии из Германии на советский фронт:
«На краковском аэродроме мы увидели большое количество самолетов самых разных типов, а также летный персонал. Нашей целью был какой-то высший штаб, располагавшийся под Днепродзержинском. Не без труда нам удалось забронировать места в транспортном самолете на следующий день. Имея до следующего утра много свободного времени, гуляем вдоль края летного поля. И вдруг человек в летном комбинезоне кричит в нашу сторону: «Клаус, неужели это ты?» — «Данкварт! Ты откуда взялся?». Оказывается, сосед по школьной скамейке. Невероятно, но возможно.
Он состоит в спецчасти ВВС, задача которой снабжать фронтовые эскадры новой техникой. Они летают по всей Европе, при этом не забывая о себе — покупают дефицит, а затем продают среди своих: спички и зажигалки везут из Германии на Украину, самогон и подсолнечное масло — из Украины в Норвегию; рыбные консервы из Норвегии в Германию и т. д. и т. п. Разумеется, такие трансакции практикуются не без выгоды — их бумажники буквально лопаются от ассигнаций всех оккупированных стран».
Потратить деньги немецкие военнослужащие могли в основном в маркитанской лавке, в аналоге нашего «Военторга», только куда с большим и либеральным ассортиментом.
17 ноября 1942 года немецкий офицер по имени Вольфганг пишет в Германию своей «дорогой, дорогой Ленхен»: «13 ноября ездил в лазарет, который размещался рядом со складом, и навестил заодно нашего больного гриппом командира. Нашел маркитанские товары и приобрел все, что просили. На каждого получилось по бутылке сербского белого вина, полбутылки шампанского, трети бутылки рома, шестой части бутылки ликера, 394 сигареты, туалетная бумага, почтовые открытки, конверты и бумага для писем, открывалка для консервов, шапка-наушники, пятновыводитель, лезвия для безопасной бритвы. Все это обошлось мне в 44 марки и несколько пфеннигов. (Действительно, «Военторг» и рядом не стоял. — Авт.)
Еще один вид освобождения карманов от денег — тоже традиционный для всех времен, народов и армий — карточная игра.
Армин Шейдербауер вспоминает, как в его приезд в 1944 году в Германию он проиграл месячный оклад лейтенанта — 300 марок и вынужден был «пойти в банк и снять деньги со своего сберегательного счета, чтобы заплатить долг чести».
Однако в расположении воинских частей азартные игры были запрещены, и о карточных баталиях в госпитале Бенно Цизер пишет так:
«Если бы нас застукали, все деньги со стола, до последнего пфеннига, были бы конфискованы. По этой причине один из нас всегда стоял на стреме на случай, если появится главный враг или казначей».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:18

За пулемет — талон в бордель

Хотя в вермахте и не были введены денежные вознаграждения «по результатам боевой работы», тем не менее определенный вид поощрений для солдат все же имелся. Так, за уничтожение вражеского пулеметного расчета или офицера выше командира роты солдатам полагались дополнительные талоны на посещение публичного дома. Надо полагать, чтобы несколько снять напряжение.
А генералы Гитлера порой получали за свои деяния деньги весьма солидные.
21 августа 1943 года фюрер представил главнокомандующего 18-й армией группы армий «Север» Георга Линдеманна к рыцарскому кресту, а немногим позднее помимо наград, похвал и словесных поощрений, тот получил чек на сумму в 200 тысяч рейхсмарок, присланный Гитлером за «честную и верную службу».
В феврале 1945 года нацистский вождь вызвал в ставку героя боев с американцами в Арденнах командующего 5-й танковой армией немцев Хосе фон Мантойфеля, наградил его бриллиантами к Рыцарскому кресту и предложил пособие в размере 200 тысяч марок. Однако от денег Мантойфель отказался, потому как считал, что «солдату не подобает принимать подобную «награду» за то, что от него требует служебный долг».
Бывало под конец истории «тысячелетнего» рейха, что деньги в нем давали не только генералам, но и за генералов. Так, командир 152-й пехотной дивизии Линдеман оказался замешанным в попытке покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года, и нацистские власти пообещали награду в 500 марок за его поимку. Раненный сотрудником гестапо во время захвата генерал умер в госпитале. (Получил ли обещанные деньги гестаповец — неизвестно. — Авт.)
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:27

Одна марка — 10 рублей

Как уже упоминал Генрих Метельман, «русским можно было платить, а можно было и не платить». Борис Ковалев в книге «Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–1944» сообщает:
«В первые недели войны германские воинские части, реквизируя у крестьян сельскохозяйственные продукты, в отдельных случаях «расплачивались» занумерованными расписками с гербовой печатью, имевшей надпись «германские вооруженные силы». Бланки расписок были изготовлены типографским способом на простой бумаге и могли быть заполнены и подписаны любым офицером. В расписках было указано, что реквизированные продукты будут в ближайшее время оплачены командованием вермахта. Фактически же никакой оплаты так и не было произведено.
Позднее на всей оккупированной территории платежным средством были объявлены билеты германских кредитных касс (Eichskreditkassenschein — оккупационные марки). Они имели вид денежных знаков, но по существу являлись денежным суррогатом, не имеющим никакого реального обеспечения. Расчеты же в рейхсмарках, имевших золотое обеспечение, были на оккупированной советской территории категорически запрещены. Это делалось, чтобы избежать их накопления в руках местного населения. С этой целью даже жалованье солдатам на восточном фронте выплачивалось не в рейхсмарках, а в имперских кредитных банковских билетах.
Самый широкий размах приобрел бартер: натуральный обмен продуктов и предметов первой необходимости. В этих условиях немецкие власти выпустили распоряжение, в котором говорилось, что советские рубли являются законным платежным средством. Официальный курс обмена между немецкой маркой и рублем был установлен 1: 10.
Другим средством разграбления на оккупированной территории явилось установление чрезвычайно низких цен на подлежащие обязательной сдаче сельскохозяйственные продукты. С помощью соответствующей наценки для дальнейшей продажи в Германию общество торговли с Востоком создавало особую категорию цен — «шлюзовые цены» — еще один путь, для того чтобы свалить на население России часть военных, и особенно оккупационных, расходов. При обязательной «продаже» русскими крестьянами собранных сельскохозяйственных продуктов хозяйственная инспекция центральной группы армий установила в 1942 году следующие расценки (за 1 кг.): рожь — 2 руб. 50 коп., пшеница — 3 руб. 40 коп., ячмень — 2 руб. 30 коп. — 2 руб. 70 коп., горох — 3 руб., картофель — 60 коп.
К лету 1942 года в большинстве оккупированных областей были введены нормы обязательных поставок, объявлены заготовительные цены, за выполнение норм были обещаны боны на закупку промтоваров. Однако, согласно донесениям советской зафронтовой агентуры, «нормы назначаются в каждой области по произволу местных властей, а плата настолько низка, что не имеет никакого значения. Во многих же областях ни деньги, ни боны вообще не выдаются».
Если за что-то оккупанты иногда и платили, то это была сумма, значительно отличающаяся от рыночной стоимости. Например, за корову представители тыловых служб выплачивали 400–500 рублей. В то же время на рынке она стоила около 25 тыс. рублей.
С целью максимального изъятия продуктов питания в управах появились так называемые «заготовители». Официально они занимались закупкой в деревнях продовольствия для городского населения. Расплачивались «заготовители» не деньгами, а специальными бонами на определенные суммы. Предполагалось, что лица, сдавшие продукты, смогут по этим бонам приобрести в городских магазинах военно-хозяйственной инспекции необходимые товары народного потребления: одежду, махорку, спички, стекло, женское и детское белье. На практике это выливалось в очередной обман. Сельскохозяйственные продукты отправлялись в Германию, а в магазинах цены были выше рыночных. Затем товары в них вообще перестали продаваться русскому населению.
28 июля 1941 года министр гитлеровского рейха Тодт издал приказ об использовании в оккупированных областях русских рабочих на самых тяжелых работах и о запрещении оплаты их труда. В приказе говорилось: «На русской территории действуют другие правила использования рабочей силы, чем в Западной Европе. Использование рабочей силы нужно главным образом осуществлять в порядке трудовой и гужевой повинности без вознаграждения».
Однако зарплату на оккупированных территориях местному населению гитлеровцы все же платили, в первую очередь работникам коллаборационистских администраций; кстати сказать, была она довольно невысокой. В Курске, к примеру, месячное содержание бургомистра составляло 1500 рублей. Заработная плата мелких служащих колебалась от 300 до 700 рублей. Полицейский в оккупированном Ржеве получал 200 рублей (плюс паек). В Смоленской области зарплата волостных старшин составляла 400 рублей, писарей — 250, полицейских — 250 рублей. Правда, такая небольшая зарплата зачастую с лихвой компенсировалась с помощью взяток и поборов с населения.
Особым вниманием немцев пользовались журналисты и писатели как возможные пропагандисты «нового порядка», а также печатники. Значительная часть полиграфического оборудования осталась на территории врага и была им использована.
Так, в Смоленске типография, которая находилась в ведении городской управы, начала свою работу 12 августа 1942 года. Работающие там получали достаточно большое для оккупированной территории жалованье: от 450 до 1200 рублей в месяц. Первоначально она обслуживала нужды коллаборационистской администрации. В ней печатались различные бланки, квитанции, распоряжения, объявления. В типографии на различных должностях работали свыше 200 русских сотрудников.
Согласно официальной установке немецких властей, заработная плата на производстве и рыночные цены должны были остаться на уровне, существовавшем до оккупации. Действительность же была совсем иной.
В оккупированной Белоруссии зарплата большинства рабочих составляла от 200 до 400 рублей, высококвалифицированных — до 800 рублей в месяц, а директор завода «Металлист» в Борисове Поленчук получал 2500 рублей. Но даже этих денег не хватало на пропитание. Ведь на базаре пуд муки стоил 1000–1500 рублей, пуд картофеля — 500–700 рублей, литр молока — 30–40 рублей, яйца — 120–150 рублей за десяток, табак — 150 за 50-граммовую пачку, воз дров — 300–400, сахарин — 40 за 100 таблеток, поношенные туфли — 1500–2000, шерстяные брюки — 300–1000 рублей. Выручали только продовольственные пайки, повышенные для особо ценных работников, для служащих администрации и полицейских. Но подавляющее большинство трудившихся на предприятиях или в открытых немцами школах и больницах жили впроголодь. Некоторым помогали огороды.
Цены на продукты и другие необходимые для жизнеобеспечения товары все время поднимались. По данным Смоленской городской управы, за год, с лета 1942 года по лето 1943 года, цены на рынках Смоленска выросли на хлеб в четыре раза, на сало — в два с половиной, на туфли детские — в два, на мужское пальто — в пять раз.
«Население оккупированных районов находится в очень тяжелом положении, — отмечается в одном из документов штаба нашего Юго-Западного фронта, — все продукты питания и теплую одежду немцы отобрали. В городе Орджоникидзе — голод. Вследствие употребления населением в пищу мяса павших лошадей в городе эпидемия оспы. Торговли почти никакой нет, а если есть, то по непомерно высоким ценам. Так, например, литр молока стоит 40 руб., десяток яиц — 200 руб., коробок спичек — 18 руб. В городах и населенных пунктах промышленность не работает, за исключением небольших частных мастерских и мелких шахт. На базаре в Макеевке сильно развита спекуляция. Буханка хлеба стоит 150–200 руб., стакан пшеницы — 15 руб».
Практически такие же цены на хлеб и зерно были на базарах оккупированного фашистами Ржева (хлеб — 100 200 рублей, одно яйцо — 20, немецкий леденец «Бом-Бом» — 100 рублей штука и т. д.), да и в других, оставшихся под немцами, городах было не лучше, если не хуже.
«На весь город имеются всего два спекулянта, которым разрешено ездить в тыл за продуктами. Они потом эти продукты меняют на вещи. За деньги ничего купить нельзя. Да и деньги все исчезли, — пишет в своем дневнике в ноябре 1942 года Лидия Осипова. — Хлеб стоит 800–1000 рублей за килограмм, меховое пальто — 4000–5000 рублей.
Совершенно сказочные богатства наживают себе повара при немецких частях. Продали мои золотые зубы. Зубной врач за то, чтобы их вынуть, взял с меня один хлеб, а получила я за них два хлеба, пачку маргарина, пачку леденцов и полпачки табаку. Продавать и менять, кажется, совсем уже нечего. Решилась я и пошла продавать свое обручальное кольцо к одному немецкому повару. Этот негодяй предложил мне за кольцо в 15 граммов червонного золота один хлеб и полпачки табаку. Я отказалась. Лучше помереть с голоду, чем потакать такому мародерству.
…Посоветовали мне сходить в комендатуру к повару, который только что прибыл на фронт и еще не разжирел. И произошло настоящее чудо. Повар взял мое кольцо… ухватил мой рюкзак и стал сыпать в него муку безо всякой мерки. Скреб совком по дну бочки и ругался, что муки мало. Насыпал примерно треть рюкзака. Потом спросил, хочу ли я сахару. САХАРУ! Пихнул пакет сахару в 2 кг. Я осмелела и попросила хлеба. «Фюр дих» («для тебя»), — пробормотал повар и положил три хлеба. Увидел огромный кусок мяса, отрубил чуть ли не половину и тоже запихал в рюкзак. Я боялась перевести дыхание, чтобы он не опомнился и сказка бы не прекратилась»
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:31

Труба — пять рублей, окно — двадцать

Еще одной составляющей оккупационной «сказки» были налоги, а их поборники «нового порядка» придумали немало.
В листовке подпольного Смоленского областного комитета ВКП (б) от 10 ноября 1942 года говорилось, какие поборы придумали оккупанты:
«Каждый крестьянский двор должен вносить подворный налог — 120 руб., налог на трудоспособного — 60 руб., дорожный налог — 35 руб., налог с коровы — 100 руб, с овцы и свиньи — по 50 руб., за собаку — 100 руб., а если она не привязана — 500 руб., за кошку — 35 руб, за пропуск из деревни в деревню — 5 руб., за справку на помол зерна — 5 руб. и пропуск на мельницу — 5 руб., за дымовую трубу ежемесячно — 5 руб., за окно на улицу — 20–25 руб., за посещение больницы — первый раз — 3 руб., второй — 5 руб., за лечение — за сутки — 10 руб. (на своих харчах, со своей постельной принадлежностью).
Молока с коровы крестьянин должен сдать 360–400 литров, за невыполнение налога по молоку отбирается корова; есть деревни, в которых не найдешь уже ни одной коровы. Но это еще не все. Крестьянина заставляют платить полицейским, бургомистрам за их лакейскую службу немцам в среднем по 6 пудов хлеба с каждой деревни. Есть еще старосты деревень, писари, судьи и другие фашистские лакеи, которые также дерут с крестьян.
За невыполнение налога — штрафы, аресты, телесные наказания, расстрел и виселица. В деревне Подери Монастырщинского района за невыполнение налогов хлебосдачи повесили гражданина Магидова.
Немецко-фашистские захватчики грабят крестьян, душат их поборами и налогами, физически истребляют советских людей. По Хиславичскому району за один только февраль месяц казнено 550 человек, в Монастырщинском районе — 950 человек. Вот каков «новый порядок» и «новая земельная реформа» гитлеровцев!».
Кроме налогов, на оккупированных территориях нашей страны существовали и разнообразные штрафы в отношении жителей.
К примеру, в Смоленске Павлова Ефросинья, рабочая, 26 февраля 1942 года была наказана денежным штрафом в размере 2000 рублей и принудительными работами на срок в четыре недели за то, что «дала своей сестре для продажи военные брюки-галифе немецкого производства». Домохозяйка Поташова Анна отправилась на 10 дней в тюрьму, предварительно заплатив штраф в 200 рублей за то, что без разрешения пользовалась электричеством. Предприниматель Панков Михаил выложил 3000 рублей за торговлю сахарином, а швея Фомина Екатерина — 300 за покупку на рынке немецкого одеяла.
Штрафы в 100 рублей полагались за «нарушение постановления городского управления об очистке», «продажу в не базарный день молока» и даже за «нарушение постановления комендатуры о пребывании в чужих квартирах в запрещенные часы». Доказательством вины выступало собственное признание. Наиболее сурово нацисты и их пособники наказывали за административные правонарушения, связанные со сделками по продаже немецкого военного имущества (так же, как и наши. — Авт.).
В переименованном гитлеровцами в Лемберг Львове все евреи обязаны были нашивать на одежду желтые звезды, которые они были вынуждены покупать в специальных магазинах за огромные деньги. Отказ от их ношения карался уже просто фантастическими штрафами.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:37

Иудины деньги

Предатели же, как всегда, устраивались получше. Причем не только явные, но и те, кто попросту считал себя предприимчивыми людьми, способными приспосабливаться к любым житейским обстоятельствам.
Всего за месяц (с 3 сентября до 11 октября 1941 года) городской управой города Старая Русса были проданы частным лицам городские строения, имеющие производственное значение, всего 36 на общую сумму 18 тыс. 400 рублей. Некая госпожа Аксенова стала владелицей электростанции со всем оборудованием, а господин Васильев получил во владение гончарный завод (и госпожа, и господин были родственниками членов городской управы. — Авт.).
Вскоре следственная комиссия, куда вошли представитель полиции и контролер новой городской управы (немцев такие детали жизнедеятельности русских не интересовали. — Авт.), проверила правильность оценки 25 строений. Их осмотрели и установили действительную стоимость, с учетом размера износа и сохранности отдельных элементов зданий, по техническим нормам и ценникам 1932–40 годов. При этом оказалось, что действительная стоимость этих объектов исчислялась в сумме 75 400 рублей.
Но это были хоть и ворованные, но все же не иудины деньги, их получали другие. К сентябрю 1942 года в Краснодаре началось формирование 7-й добровольческой казачьей дивизии, которая вскоре в районе Майкопа приняла участие в боях против Красной армии. Ее название «добровольческая» весьма условно, ибо значительная часть казаков вступила в дивизию, польстившись на различные льготы. Их семьям выдавалось вознаграждение в 500 рублей, налоги им уменьшались в два раза.
Зимой 1942–1943 годов в глубине оккупированной территории России происходила замена некоторых немецких гарнизонов «добровольческими частями». Личный состав, помимо обмундирования и питания, получал денежное довольствие. Официально оно делилось на три разряда: по первому разряду получали 375 рублей, по второму — 450 и по третьему — 525 рублей. Фактически выдаваемые суммы были меньше. В казачьих частях холостые бойцы получали по 250 рублей, а женатые по — 300. Питание, квартиры и медицинское обслуживание, как и для немецких военнослужащих, были бесплатные, причем они должны были проживать отдельно от немецких солдат и офицеров.
Особыми льготами пользовались лица, с оружием в руках боровшиеся с советским сопротивлением — каратели и бойцы так называемых «сил самообороны». Не только они, но и члены их семей освобождались от всех видов налогов и сборов.
Помимо тех, кто взял в руки оружие для борьбы со своими братьями, появилась возможность «подработать» и у людей не особенно воинственных, но тоже считавших, что деньги не пахнут.
В приказе по 26-й пехотной дивизии вермахта № 575/41 от 11 сентября 1941 года разрешалось оплачивать доносы деньгами в размере до 25 марок в каждом отдельном случае. Вместо денежной оплаты выдавалось иногда продовольствие, спирт, табак, а также скот и имущество, принадлежавшее колхозам. Наиболее активных помощников в борьбе с партизанами оккупанты наделяли земельными участками.
Из инструкции № 184, изданной немецкой военной комендатурой г. Брянска:
«Во всех оккупированных населенных пунктах вводится порядок, согласно которому все жители, до сведения которых дошли вести о заговорах против немецкой армии и распоряжениях, издаваемых немецкими властями о вредительских актах, саботаже в особенности, и о всякого рода покушениях, обязаны немедленно заявлять об этом в ближайшую немецкую воинскую часть. Упущение такого заявления карается смертной казнью. Имущество таких жителей уничтожается. Тем, кто сообщает о таких случаях, обещается вознаграждение в размере 5000 рублей».
В качестве иллюстрации к этим инструкциям и приказам можно привести запись из дневника военного журналиста Павла Лукницкого о его встрече в только что освобожденной от врага Луге с командиром партизанского отряда, а до того секретарем Лужского райкома ВКП(б) Иваном Дмитриевым, в лесах «товарищем Д». Дмитриев о чем-то спорил с прибывшими в Лугу офицерами-железнодорожниками.
«Спор был прерван вошедшим в комнату здоровым парнем с красной ленточкой поперек шапки-ушанки:
— Понимаешь, Иван Дмитриевич, оказия! Пошел я в «Военторг» за чернилами для райкома. Рубль двадцать копеек стоят. Хватился, а у меня ни копейки. И у товарищей ни у кого нет. Забыли мы, как с деньгами дела имели. Нет ли у тебя?
— А денег у меня нет. Сто двадцать тысяч было у нас. Трофейных, что мы поотбирали у перебитых немцев, которые, когда живы были, грабили население. Ну да эти деньги мы отослали самолетом в Ленинград, сдали в фонд обороны. Надо было бы мне из тех денег оставить моих тридцать тысяч!
— Каких это твоих? Зарплаты, что ли?
Иван Дмитриевич рассмеялся:
— Это ты, майор, получал зарплату, а мы. Ну, впрочем, считай как хочешь! В уплату за мою голову эти тридцать тысяч предназначались. Прихожу я в деревню Далеково, а там немецкое объявление с моей фотокарточкой: за живого тридцать тысяч рублей, четыре га лучшей земли, две коровы, табак, вино, а за мертвого — половину этого. Прочитал я, вошел в избу к одному знакомому овощеводу, говорю ему: «Ну, капитал нажить хочешь?» Два дня укрывал он меня в той самой избе, на которой объявление висело. В общем, слушай, майор, дай-ка мне рубль двадцать копеек.
И все офицеры железнодорожных войск мигом полезли в карманы. На столе разом — ворох червонцев».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 8 Май 2019 - 16:45

Девушка — 60 марок, женщина — 40

Вот как пишет о том, что происходило в 1943 году на пересыльном пункте для вывозки из партизанских районов местного населения, расположенном на территории лагеря советских военнопленных в Рославле, Сергей Горелов в своей книге «В фашистском плену»:
«Очень скоро пересыльный пункт был превращен в настоящий невольничий рынок. Говорят, рабство давно отменено, утверждают, что в наше время торговать людьми нельзя. Чепуха! Вздор! Кто находился в начале 1943 года в Рославльском концлагере, может подтвердить, как немецкие фашисты торговали живыми людьми. Отношение немцев к славянам даже не может быть сравнимо с отношением американцев к неграм в XIX веке. Что там Бичер-Стоу со своей «Хижиной дяди Тома»!
Людей продавал подполковник немецкой армии Иоганн Фичер, а в продажу шел любой человек, поступивший на пересыльный пункт. Покупать, конечно, мог только немец, то есть чистокровный фашист.
Ежедневно фашистские мерзавцы приходили на пункт и выбирали себе служанку, уборщицу или няню, а то и наложницу. Они могли купить девушку или женщину и оставить ее здесь, могли купить и для отправки в Германию. Плати только денежки. Как немцы тогда говорили: надо уплатить «комиссионные».
И покупали сравнительно недорого. Девушка 1516 лет стоила от 30 до 60 марок. Женщина от 25 до 30 лет — 40 марок. Неважно, если у женщины дети, семья. Для фашистов семья ничего не стоила. Они разлучали понравившуюся им женщину с детьми, оставляя их на произвол судьбы. Ведь дети-то — славяне!».
Здесь надо отметить, что деньги имели хождение даже в гитлеровских лагерях для военнопленных. Вот как описывает лагерный «базар» в Рославле тот же Сергей Горелов:
«Около главных бараков в лагере открылся своеобразный базар. Здесь можно было купить все, что угодно. Хлебная порция в 200 граммов — вот мерило стоимости. На деньги хлебная порция стоила 30, а потом доходила и до 100 рублей. Но денег-то пленным негде было взять. Больше всего шел обмен, обычно про деньги и не вспоминали.
На базаре «торговали» положительно всем. Хлеб, печенье, консервы, мясо, конфеты, гимнастерки, брюки, шинели, даже часы — все можно найти и купить здесь. Некоторые выносили сюда свою порцию баланды с «петушком» и старались ее променять хотя бы на несколько немецких сигарет или на одну закруточку русского табачку.
Другие ухитрялись принести с работы из города даже водку, а то и бутылку самогонки. Находились «коммерсанты», которые отправлялись в госпиталь торговать чистой водой. За глоток воды из фляги брали по 25–30 рублей.
Базары пришлись фашистам не по душе. Время от времени комендант с полицейскими организовывали облавы и разгоняли такие базары. Один, два, три, даже десять полицейских еще особой роли на базаре не играли и существенного вреда принести не могли. (Полицейские в одиночку — простые продавцы или покупатели и наиболее активные сотрудники местного «казино», то есть заядлые игроки в «очко», другой игры они не признавали.)
Когда же на базаре появлялись 50–70 полицейских, да еще усиленных 5–7 немцами-автоматчиками, базар начинал волноваться. В таких случаях базар оцепляли. Оставляли лишь небольшие «ворота», где становился начальник полиции со своими приспешниками, и начиналась расправа. Пленных с базара выпускали небольшими партиями. Сначала тщательно обыскивали. Все наиболее ценное отбиралось и становилось достоянием полицейских и немцев».
«По лагерю бродит и переливается огромная толпа, напоминающая толкучий рынок, — пишет в своих воспоминаниях о лагере Саласпилс 1941 года Борис Соколов. — И действительно, как нечто естественное, такой рынок и возникает. Продается все необходимое: хлеб, картофель, капуста, одежда, обувь, и, конечно, табак. Все в мизерных количествах и по неслыханным ценам. Например, пайка хлеба размером в два спичечных коробка стоит 180–250 рублей. Столько же стоит и одна папироса. Кроме того, продается масса всевозможных кустарных изделий: колец, мундштуков, портсигаров, земляных котлет, пирогов из коры и т. п. Все изготавливается тут же из всякой дряни.
Деньги пока еще советские, так как других нет. У большинства вообще нет никаких денег, и покупать им не на что. Но это отнюдь не означает, что эти люди покидают рынок. Наоборот, они, по-моему, и есть самые активные участники торговли — ко всему прицениваются, торгуются, хулят или хвалят товары, щупают их пальцами, обнюхивают и т. п. Широко идет и меновая торговля. Меняют все на все: хлеб на табак, одежду на хлеб и прочее. Иногда возникают необыкновенные меновые комбинации. Так, на моих глазах, один, вероятно, больной язвой желудка отдал почти всю свою одежду за ложку соды.
Но, как и всегда в этом мире, бок о бок с нищетой живут и богачи. Так, у моряков, привезенных сюда с фортов острова Даго, количество денег измеряется вещевыми мешками. В свое время они не растерялись и прихватили с собой войсковые кассы.
Но все это зримый рынок. Есть еще более солидный, но невидимый, в котором через переводчиков, врачей, работников кухни и других, живущих в более свет-лом мире, принимают участие и немцы. Последние скупают советские деньги, ценности и кустарные сувениры, до которых они большие охотники. Все это за хлеб и водку, а иногда и за более ценное. Мы с Захаровым уже несколько дней кое-что добавляем к нашему скудному пайку за счет использования рыночной конъюктуры подобно заправским игрокам на бирже.
Так, вечером, когда возвращаются рабочие команды, продукты дешевеют, и за какую-нибудь часть своего туалета, например, за кальсоны, можно купить пять-шесть картофелин. Половину этой покупки мы втроем в сыром или вареном виде тут же съедаем. А вторую половину бережем на следующий день, когда с утра цены на продукты подпрыгивают вдвое. Тогда оставшуюся половину мы продаем и выручаем деньги или принадлежности туалета, за которые вечером можно опять сделать хорошую покупку. Все это, однако, требует осторожности, так как никакой охраны собственности и личности здесь нет. Товар просто могут вырвать из рук, а взамен сунуть под нос кулак или дать по физиономии».
Дмитрий Небольсин вспоминает, что в лагерях для наших пленных в Германии во второй половине войны даже появились специальные деньги. Они «выдавались, как зарплата, пленным и имели хождение только в лагерях и рабочих командах военнопленных. На них можно было купить у некурящего пачку махорки, у французов или поляков — кусок мыла, пайку хлеба и кое-что другое. На марки играли в «очко», играли азартно, проигрывали иногда вместе с марками недельный паек хлеба, одежду, залезая бездумно в долги. Проигрывали все, каждый раз, надеясь выиграть, что удавалось редко и не всякому».
«По субботам нам стали платить жалованье в виде нескольких небольших коричневых купюр, каждая ценностью в одну марку, — рассказывает Борис Соколов. — Для реализации этих денег по воскресеньям привозили огромную бочку, по-видимому, суррогатного черного низкоалкогольного пива. А мы становились за этим пивом в огромную очередь, точно так же, как делали у себя на Родине».
Немецкие военнопленные, привлеченные к работе в различных отраслях народного хозяйства нашей страны, получали зарплату в размере, установленном управлением НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных. Из этой зарплаты производились удержания на возмещение расходов по их содержанию — оплата жилой площади, коммунальных услуг, питания и т. д.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyЧт 9 Май 2019 - 17:17

«За подрыв военной мощи»

Берлинец Иоганн Химинский, солдат 376-й пехотной дивизии, попал в советский плен в августе 1942 года под Сталинградом. На допросе он показал:
«Денег в настоящее время подавляющему большинству хватает, так как купить на них все равно нечего. Я получал рабочим-токарем 200 марок в месяц, а техником — 280 марок. Расходовал 27 марок на квартиру и 100 марок на питание, выдаваемое по карточкам. Большую поддержку, в смысле питания, давал мне мой личный огород. Остальные деньги тратить было некуда. Можно было бы, конечно, покупать товары по спекулятивным ценам, но они так высоки, что рука не поднимается.
Иностранные рабочие живут в специальных бараках, расположенных неподалеку от завода. Бараки обнесены колючей проволокой и напоминают скорее концлагерь, чем общежитие. Продовольственных карточек им не выдают, все питание они получают на заводе, кроме того им причитается небольшая заработная плата, которая, однако, также не выдается на руки, а вносится администрацией завода на «текущий счет». В цехах, где работают иностранные рабочие, находится охрана, следящая за тем, чтобы не было каких-либо актов саботажа иди диверсий. Рабочий день на заводе 10 часов, но обычно всегда приходится работать больше и по воскресеньям. Сверхурочная работа оплачивается только на 50 процентов».
Другой немецкий пленный, солдат 120-й моторизованной дивизии, уроженец Данцига Эрнест Банковский сообщает, что на предприятиях этого города «установлен 12–14-часовой рабочий день, но почти всегда приходится работать сверх нормы. Платят рабочим чрезвычайно мало, а у тех, кто работает сдельно, все лишние деньги отбираются в фонд помощи фронту».
В немецких деревнях в это время жизнь была по-сытнее, и возможностей подзаработать с войной даже прибавилось. 12 ноября 1941 года родители солдата Ганса Шеффера пишут ему на русский фронт из Кальтенгерберга:
«Дорогой Ганс! Мы все в добром здравии и надеемся, что и ты тоже. Дорогой Ганс, я купил свинью украдкой, хочу зарезать ее в ближайшие дни, чтобы у нас было мясо на зиму, тем более с салом у нас в обрез. Я мог бы зарезать овцу, но она мне даст больше, у нее будут ягнята, и я доставлю их на аукцион, так как они нужны для разведения в новых областях Эльзас-Лотарингии. Цены колоссальные. За козла платят до 600 марок, а за ягненка (самку) — 200 марок. Итак, на овцах можно нажить деньги».
И последнее о деньгах в Третьем рейхе. В мае 1945 года в одной из разбитых берлинских квартир писатель Владимир Богомолов нашел письмо, которое хочется привести здесь без всяких комментариев.
На казенного образца конверте адрес: «Наследникам Густава Блейера: фрау Блейер».
Слева: «Судебная касса Моабит».
Справа: «Касса открыта от 9 до 13 ч. 26.9–44».
Текст: «Предлагается в течение недели оплатить нижеуказанные издержки в размере 838 рейхсмарок 44 рейхспфеннигов».
Далее следует указание: за неуплату — штраф.
На обороте:
«Счет за расходы по судебному делу Густава Блейера, осужденного за подрыв военной мощи».
«Выполнение смертной казни 300
Транспортные расходы 5,70
Почтовые расходы 0,13
Стоимость содержания в тюрьме
за 334 дня по 1,50 532,50
Порто 0,12
Всего 838,44».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСб 11 Май 2019 - 16:30

Приятности и неприятности

Впрочем, по ходу решения полового вопроса случались порой неприятности и у офицеров, и частенько весьма серьезные. Командир роты в 8-м офицерском штрафбате Александр Пыльцын пишет, что среди бойцов батальона — сплошь недавних офицеров — очень многие угодили к ним за «прелюбодеяния», за то, что утопили танк, направляясь «попутно» в деревушку к знакомым девчатам. Двое лейтенантов попали в штрафбат Первого Белорусского прямиком из состава наших войск в Афганистане, где они подрались на квартире пожилого командира полка из-за его любвеобильной молодой жены.
Был под командой Пыльцына и «выдающийся» (для того времени) штрафник, бывший инженер-майор Семен Гефт. Будучи начальником тыловой службы гвардейской механизированной дивизии и имея возможность питаться отдельно от всех, он не только заставлял девушек-военнослужащих, выполнявших обязанности официанток, приносить ему пищу, но и принуждал их во время завтраков и ужинов удовлетворять свои похоти. При этом он угрожал им, что если они откажутся выполнять его требования или пожалуются кому, то у него хватит власти загнать их в штрафную роту (при том, что в то время, в 44-м, женщин в штрафные части уже не отправляли, но девушки об этом попросту не знали).
Получивший по приговору 10 лет с заменой тремя месяцами в штрафном батальоне «е…рь-майор» (как сразу же прозвали его в штрафбате, по аналогии с обер-майором), зарекомендовал себя немалым трусом, и сослуживцы постоянно проводили с ним «воспитательную работу».
Там же в штрафбате Пыльцыну довелось увидеть, какой большой бывает настоящая женская любовь. Одним из бойцов был бывший капитан, летчик с необычным отчеством — Павел Афтиевич и такой же необычной фамилией — Смешной.
«Смешной попал в штрафбат за то, что он, командир авиаэскадрильи, боевой летчик, имевший уже орден Боевого Красного Знамени, перегоняя с группой летчиков по воздуху с авиазавода на фронт новенькие истребители, допустил авиакатастрофу. Один из его подчиненных, то ли решив испытать в полете машину в недозволенном режиме, то ли просто не справившись с ней в воздухе, разбил ее и погиб сам. Вот офицер и загремел в штрафбат.
В те предельно напряженные дни постигал Смешной пехотную науку старательно, инициативно, тренируясь, используя свободную минуту в перебежках, самоокапывании и переползаниях по-пластунски до изнеможения, как он сам говорил, «до тупой боли в натруженных плечах и гудящих ногах». Был он сколько настойчив, столько и терпелив. Стремился все познать, все испробовать. Будучи во взводе автоматчиком, научился метко стрелять из противотанкового ружья, из пулемета. До всего ему было дело. Все, считал он, в бою может пригодиться. Он сумел даже освоить довольно меткую стрельбу из трофейных фаустпатронов (или, как их стали называть, «панцерфауст») по находившемуся неподалеку сгоревшему немецкому танку. Казалось, он трудился круглые сутки, никем не принуждаемый, никем не контролируемый.
Его жена, тоже капитан, совершенно неожиданно появилась как-то у нас в батальоне. После встречи с мужем она, сохраняя, видимо, с трудом, напряженно-спокойное выражение лица, мягким грудным голосом попросила меня об одном: если муж будет ранен — помочь ему выжить. Какая, казалось, малая просьба! Надолго остались в моей памяти впечатления об этой скромной и мудрой женщине, оставившей детей где-то в глубоком тылу, чтобы на фронте по возможности быть ближе к их отцу и любимому человеку и внести свой личный вклад в дело Победы».
Павел Афтиевич Смешной погиб в апреле 45 года в тяжелом бою на Одерском плацдарме, сумев перед этим подбить с помощью фаустпатронов два тяжелых немецких танка и посмертно (редчайший для штрафника случай. — Авт.) был представлен к званию Героя Советского Союза.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСб 11 Май 2019 - 16:37

Жены походно-полевые

Свою Родину любили
Генерал и ППЖ,
Своим телом закрывали
От фашистов в блиндаже.
На войне не испугалась
Я, девчонка бравая.
Всю войну при генерале —
Мое дело правое.
(Частушки военной поры)

«Как правило, женщины, попадающие на фронт, вскоре становились любовницами офицеров, — вспоминал ветеран войны И.С. Посылаев. — А как иначе: если женщина сама по себе — домогательствам не будет конца. Иное дело, если при ком-то. Походно-полевые жены (ППЖ) были практически у всех офицеров, кроме ваньки-взводного. Он все время с солдатами, ему любовью заниматься некогда».
Весной 1942 года политрук артиллерийской батареи на Ленинградском фронте Вера Лебедева объясняла военному журналисту Павлу Лукницкому:
— К сожалению, в армии я не встретила ни одной примерной дружбы женщины с мужчиной, такой, чтоб можно было пальцем показать и сказать: любят! Девчонки смеются: «Война все спишет!», но смеются искусственно, сами переживают. И когда расскажешь ей, что она сделала, — плачет.
Есть еще, конечно, люди, которые могут дружить хорошо. Но достаточно было в нашей воинской части одной появиться, которая неправильный образ жизни повела, как командиры уже стали иначе ко всем относиться, чем прежде.
Мне часто хочется поговорить, посмеяться, поболтать. В начале войны я это делала, теперь не делаю, потому что скажут: «Все крутит-вертит хвостом!».
Отношение командиров к прибывающим на фронт девушкам тоже порой опиралось на объективную реальность. Юлия Жукова вспоминает, что когда их (выпускниц Центральной женской снайперской школы в Подольске. — Авт.) привезли в запасной полк 31-й армии на границу с Восточной Пруссией, «нас встретил майор, упитанный, розовощекий, одетый в белоснежный полушубок с поднятым воротником. Прошелся перед строем, критически разглядывая нас. «Ну, — спрашивает, — зачем вы приехали, воевать или» Вопрос за него завершила неисправимая матершинница Саша Хайдукова: «Б…вать?». Вот такой прием оказали нам. Всем стало обидно».
Николай Александров, командир танка:
«Как-то раз пришел эшелон с женщинами к нам на пополнение. Командир корпуса посмотрел: «Отправьте их назад, что, мне через девять месяцев открывать родильные дома?!». Так и не принял».
Рассуждения командира мехкорпуса о девяти месяцах были совсем не абстрактными, особенно в отношении девушек, находящихся непосредственно в солдатской среде. Домогательств к ним действительно было более чем достаточно.
Красочной иллюстрацией к этому может служить отрывок из воспоминаний санинструктора Софьи К-вич, которая впоследствии сама стала офицерской походно-полевой женой и потому, рассказывая о своей войне, попросила писательницу Светлану Алексиевич не упоминать ради дочери ее фамилии:
«Первый командир батальона. Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: «Сестричка! Сестричка!», а после боя каждый тебя стережет. Из землянки ночью не вылезешь.
Говорили вам это другие девчонки или не признавались? Постыдились, думаю. Промолчали. Гордые! А оно все было. Потому что умирать не хотелось. Было обидно умирать, когда ты молодой. И для мужчин тяжело четыре года без женщин. В нашей армии борделей не было, и таблеток никаких не давали. Где-то, может, за этим следили. У нас нет. Четыре года. Командиры могли только что-то себе позволить, а простой солдат нет. Дисциплина. Но об этом молчат. Не принято.
Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью оттого, что махала руками, то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: «Ты чего?» Кому расскажешь?».
Другое дело, если женщина была офицером, служила в штабе, командовала каким-либо подразделением (и такое, хоть и редко, случалось. — Авт.), выполняла функции политработника, как Вера Лебедева, или военврача, как барнаульчанка Ангелина Островская, писавшая в марте 1943 года с фронта домой: «Живу сейчас в палатке, так называемой офицерской, она на четырех человек. Живут в ней еще два врача и старший военфельдшер, все мужчины. Неудобств особенных это не составляет, так как спим не раздеваясь. Вообще же здесь мне не нравится в отношении простоты нравов — слишком многие придерживаются девиза «война все спишет». Конечно, условия играют здесь большую роль. Когда не ставится ни во что жизнь человека, поневоле отпадает вопрос о других, сравнительно менее существенных обстоятельствах жизни. Словом, живут, пока живется. Я лично такую точку зрения разделить не могу. Не думаю, что время и обстоятельства заставят меня думать иначе».
В общем, женщинам-рядовым приходилось на войне страдать от переизбытка мужского внимания, а рядовым солдатам мужчинам — от острой нехватки женского. Что, конечно, было обидно.
«Начальство всегда жило немного лучше. Почти у каждого была полевая жена, — вспоминал уроженец Камня-на-Оби Герой Советского Союза Михаил Борисов. — У нашего командира дивизиона не было, а вот у командиров батальонов у всех были. Каждый санинструктор служила верой и правдой. Когда мы приехали на курсы, пошли в штаб фронта с моим товарищем из танковой бригады, таким же артиллеристом, как и я, но командиром орудия. Хвастунишка. Говорит: «Я больше тебя танков уничтожил». — «Да не ты уничтожил, а наводчик уничтожил». — «Я командовал!» — «Именно, что ты командовал». Ну да бог с ним.
Мы там познакомились с девочками из узла связи. Они сказали, где живут, и мы «заперлись» к ним в гости часов в пять дня. Они были все хорошо одеты, ухоженные. Чулочки не простые, а фильдеперсовые. Они нам через 15 минут говорят: «Ребята, уходите». — «Почему? У нас время есть, вы тоже не на смене». — «Вы что, не понимаете, что ли?! Мы же все расписаны. Сейчас рабочий день закончится, за нами придут».
Не мудрено, что в солдатской среде отношение к «расписанным» девушкам и женщинам было презрительное, а в отношении к тем ППЖ, кто активно использовал свое положение, к презрению примешивалась и ненависть. Тогда-то и рождались такие песни:
Сейчас все ласковы с тобою,
Успех имеешь ты везде,
Но я солдатскою душою
Вас презираю, ППЖ.
Или:
Она не живет, как солдат, в блиндаже
Сыром, где коптилка мерцает.
В деревне нашли ей квартиру уже,
На «эмке» она разъезжает.
Солдат пожилой, побывавший в боях,
Медаль «За отвагу» имея,
Обязан у Раи ходить в холуях,
Сказать ничего ей не смея…
Система походно-полевых жен была широко развита не только в регулярных частях Красной армии, но и в партизанских отрядах и соединениях, где жизнь была хоть и суровой и полной опасности, но все же куда более вольной. Еще одним доказательством тому могут служить такие вот документы военного времени.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСб 11 Май 2019 - 16:52

Языком документа

Из докладной записки бывшего политрука группы сумского партизанского соединения В. Минаева начальнику УШПД (Украинского штаба партизанского движения. — Авт.) т. Строкачу о состоянии соединения.
«Немаловажный вопрос, затрагивающий бойцов, — это женитьба командного и политического состава в отряде. Каждый командир подразделения или политрук женится независимо на ком и не обращая внимания на то, что он женат и имеет детей. Эту временную жену возят на повозке, создают им отдельные преимущества как в быту подразделения, так и в бою. В наряд не посылают и т. д. Каждый муж старается одеть, обуть ее и дать лучшее питание, а другой муж не в силах этого сделать и происходят семейные ссоры, что отражается на боеспособности самого командира, а также на подразделения. Сколько ревности, сколько неприятностей, а подчас и драк, происходит у семейных товарищей.
Бывают случаи, когда жена командует в бою мужем, это неплохо, если она понимает неправильности мужа в бою, а то не понимающая мысль команды мужа жена сует свой нос куда не следует, а хотя бы и понимала, командир есть единоначальник своего подразделения, и он за последствия отвечает. Подчас женатые проявляют трусость в бою ради своей временной жены, чтобы не погибнуть и не разлучиться с ней.
Очень часто происходят самовольные отлучки — жена к мужу, а муж к жене уходят, если они в разных подразделениях. Очень много жалоб и обид на то, что все бойцы, как мужчины, так и женщины, идут, совершают марш пешком, а жены — на повозках, или вместо раненого отправляют на Большую землю в самолете беременную жену».
«Из докладной записки писателя Н. Шеремета первому секретарю ЦК КП(б)БУ Н. Хрущеву о состоянии партизанского движения и населения на оккупированной немцами территории Украины. 13 мая 1943 г.
Слабое донимающее место в федоровском соединении — это женщины. Их, во-первых, много, во-вторых, делятся они на две категории: кухарки и любовницы. Боевых девчат у Федорова мало, и командование даже возражает, чтобы их использовали на боевой работе.
У Ковпака с женщинами лучше. Их намного меньше, а те, которые есть, имеют боевые профессии и прекрасно себя проявили.
В соединении Федорова не заботятся о культуре быта, о чистоте взаимоотношений женщины и мужчины. Нельзя отрицать тот факт, что много пожилых командиров, родителей взрослых детей, взяли себе в жены молодых, легкомысленных девчат. Это снижает авторитет руководства и дает плохой пример рядовым партизанам.
А.А. Федорову нужен сильный и авторитетный комиссар, который бы мог на него влиять в лучшую сторону. К сожалению, нынешний комиссар т. Дружинин человек без собственного лица и во всем подчиненный воле Федорова. Дружинин не авторитетный среди бойцов и командиров, все решает и всем руководит властолюбивый Федоров».
Вот довольно обычная история походно-полевой жены (вернее, ее продолжение), рассказанная бывшим санинструктором Софьей К-вич:
«Первого командира убило осколком мины. Второй командир батальона.
Я его любила. Я шла с ним в бой, я хотела быть рядом. Я его любила, а у него была любимая жена, двое детей. Он показывал мне их фотографии. И я знала, что после войны, если останется жив, он вернется к ним. В Калугу. Ну и что? У нас были такие счастливые минуты! Мы пережили такое счастье! Вот вернулись. Страшный бой. А мы живые. У него ни с кем такое не повторится! Не получится! Я знала. Я знала, что счастливым он без меня не будет. Не сможет быть счастливым ни с кем так, как мы были с ним счастливы на войне. Не сможет. Никогда!..
В конце войны я забеременела. Я так хотела. Но нашу дочку я вырастила сама, он мне не помог. Палец о палец не ударил. Ни одного подарка или письма, открыточки. Кончилась война, и кончилась любовь. Как песня. Он уехал к законной жене, к детям. Оставил мне на память свою фотокарточку. А я не хотела, чтобы война кончалась. Страшно это сказать. Открыть свое сердце. Я — сумасшедшая, Я любила! Я знала, что вместе с войной кончится и любовь. Его любовь. Но все равно я ему благодарна за те чувства, которые он мне дал, и я с ним узнала. Вот я его любила всю жизнь, я пронесла свои чувства через годы. Мне уже незачем врать. Я уже старая. Да, через всю жизнь! И я не жалею».
А вот рассказ о случае менее обыденном, поведанный снайпером, а затем санинструктором 1083-го стрелкового полка 312-й стрелковой дивизии Зоей Некрутовой-Кутько, которой суждено было пройти почти три года войны без любовных приключений и стать ППЖ фактически по ее окончанию. Ей, как и ее подругам, пришлось выступить в роли официантки на банкете по случаю взятия Берлина (где, по словам Некрутовой-Кутько, присутствовал сам маршал Жуков и, увидев на гимнастерках девушек ордена и медали, пригласил их за стол. — Авт.). Во время гулянья Зою раз за разом приглашал на танец ни много ни мало командир корпуса генерал-лейтенант по имени Петр Михайлович. Дальше была уже практически современная ситуация — достаточно крупный начальник далеко не пенсионного возраста и молодая, интересная девушка.
«Однажды, как-то к вечеру дело было, подъехал к казарме на машине его адъютант, капитан Чкония, вызывает меня, пригласил сесть в машину и говорит:
— Генерал меня послал к тебе на переговоры, что если ты согласна с ним поужинать, то мы сейчас поедем, если нет, то пойдешь спать.
ДА как сейчас говорят, вопрос, конечно, интересный. Я сижу, думаю, думаю, а он говорит:
— Хватит думать, заводить машину?
— Не знаю.
— Поехали?.. Ну?
— Поехали.
Приехали. Стол накрыт на двоих. Сердце где-то мое в сапогах, и даже в пятках. Не могу его ощутить, что со мной, где я? Что я делаю? Себя не узнаю. Сели, стали кушать, какое-то вино (для меня все это — мрак), что говорить, все в тумане. Потом он завел музыку, мы стали танцевать, он прекрасно танцевал. Потом вышли на балкон, и там он меня поцеловал, и я не сопротивлялась. Он мне явно нравился. А потом случилось то, что должно было случиться. И он меня взял на руки, и носил, и приговаривал «Никому, никогда я тебя не отдам». Итак, я стала у него жить.
Петру Михайловичу было 44 года. Первая жена ушла от него к другому, пока он учился в академии, и забрала сына. Он назло, спонтанно женился на той, что не любил. Детей не было, она жила в Москве, и он ее к себе не брал. Были у него повар, денщик, адъютант и 2 шофера, хотя он сам отлично водил машину. Была у него маленькая собачка, и он ее звал Кабысдох. Нас приглашали на банкеты как супругов. Чкония, адъютант, повозил меня по ателье, и меня красиво одели. Везде, даже на футбол, он не ездил без меня. Жили мы на даче Геринга. Неописуемой красоты шикарный розарий. Утром рано Петр Михайлович приносил мне розу с капелькой росы».
Ну а потом у генерал-лейтенанта от всех военных перепитий плюс неудач в семейной жизни, как говорится, «поехала крыша», и он попытался свести счеты с жизнью, разбившись на автомобиле, причем вместе со своей новой избранницей. Той это очень не понравилось, и она, демобилизовавшись, уехала домой на Алтай. Истории этой от человека, который решил стать ее мужем, она не утаила.
Неизвестно, как ухаживал за своей фронтовой ППЖ упоминаемый Зоей Некрутовой-Кутько маршал Жуков, но в Центральный Комитет ВКП(б) товарищу Жданову Андрею Александровичу он об этом факте своей боевой биографии писал так:
«…. Я подтверждаю один факт — это мое близкое отношение к З-вой, которая всю войну честно и добросовестно несла свою службу в команде охраны и поезде Главкома. З-ва получала медали и ордена на равных основаниях со всей командой охраны, получала не от меня, а от командования того фронта, который мною обслуживался по указанию ставки. Вполне сознаю, что я тоже виноват и в том, что с нею был связан, и в том, что она длительное время жила со мною».
От Жукова или нет получила десять(!) боевых орденов и медалей — в том числе и иностранных — военфельдшер лейтенант Лидия Захарова, судить читателю. Стоит только отметить, что такого их количества и качества не набралось бы, наверное, в целом взводе фронтовиков-окопников.
Впрочем, о наградах командиров своим боевым подругам несколько позже, а теперь о том, как еще одна молодая и интересная девушка-снайпер так и не стала на войне ни чьей ППЖ. Произошла она с Юлией Жуковой, когда ее из родного стрелкового полка перевели в полк Резерва Главного командования. Рассказ о том, что произошло в первый вечер ее пребывания в новой части, а также в дальнейшем, хочется привести практически полностью.
«Пришел посыльный:
— Капитан требует тебя к себе.
— Не пойду.
— Как это не пойдешь? Тебя же под трибунал отдадут за неподчинение.
— Ну и пусть, все равно не пойду.
К тому времени я уже наслушалась всяких историй о любовных притязаниях некоторых офицеров, об обманутых девчонках и о тех, кого презрительно называли ППЖ — полевая походная жена. В нашем 611-м полку такого не было, командиры сами бережно относились к нам и другим офицерам не позволяли вольничать. К тому же там нас было несколько девушек, а здесь я оказалась единственной. Я вообще тут никого не знала, защиты не имела и потому боялась. Вестовой ушел, потом снова появился с тем же: капитан требует к себе. В третий раз он пришел, получив приказание привести меня хоть под винтовкой. Я уже ничего не могла сделать. Поднялась и с замирающим от страха сердцем пошла. Проходя по небольшому темному тамбуру, сопровождающий предупредил:
— Будь осторожна, капитан пьян.
Не уходи, пожалуйста, постой около двери, пока я буду там.
Он остался, а я шагнула в комнату, руку — к шапке:
— Товарищ капитан, младший сержант Жукова по вашему приказанию явилась.
Он усадил меня за стол, без всяких предисловий налил стакан водки.
— Пей!
— Я не пью, товарищ капитан.
— Пей, тебе говорят!
— Я не пью.
— Что, совсем не пьешь?
— Совсем не пью.
— Ну и черт с тобой, — пьяно качнулся он на стуле.
Дальше была сцена, о которой не хочется писать. В общем, пользуясь тем, что он был пьян и еле держался на ногах, я ускользнула от него. За дверью меня ждал вестовой. Он, как мог, по-солдатски успокоил меня, проводил на место. Войдя в комнату, я удивилась: лампа горела ярко-ярко, солдаты не спали, все смотрели на меня. Вестовой негромко что-то пробурчал им, на лицах некоторых солдат я вдруг увидела улыбки, а кто-то негромко сказал: «Молодец девчонка!». Через минуту в комнате снова раздался мощный храп моих новых товарищей. Прав оказался солдат: ребята во взводе действительно были замечательные, а трое из них стали впоследствии моими верными рыцарями и надежными защитниками. Все они были понемногу влюблены в меня. Я очень хорошо помню каждого.
Василий Столбов — старший сержант, мой непосредственный начальник. Высокий, немного сутуловатый, с легкой хрипотцой в голосе, сдержанный в проявлении чувств, он всегда бережно относился ко мне. О своих чувствах никогда со мной не говорил, и только после войны, когда я возвращалась домой, он вслед послал в одном конверте два письма — маме и мне, — тогда и объяснился впервые в любви. Но именно ему я обязана тем, что со всеми ребятами взвода у меня были теплые, дружеские отношения. Он никому не позволял обижать меня какими бы то ни было вольностями, приставаниями, намеками.
Алексей Попов был высоким, статным, весьма привлекательным мужчиной, его очень украшала широкая открытая улыбка. Между прочим, он единственный из дивизиона (а может быть, и полка) участвовал в Параде Победы 24 июня 1945 года на Красной площади в Москве. Алексей не стеснялся говорить о своих чувствах, предлагал даже выйти за него замуж, обещал развестись с женой. Много разговоров было у нас с ним на эту тему. Вероятно, потом он что-то рассказал своей жене, потому что после войны я получила от нее письмо, в котором она благодарила меня за то, что я не отняла у нее мужа.
Петр Чирков резко отличался от Васи и Алеши. Он — типичный деревенский балагур, коренастый, всегда с простоватым выражением на лице, полуграмотный. Зато отличный и верный друг, который ни перед кем не боялся взять меня под защиту. Однажды, видя, как тягостны мне грубые ухаживания капитана, Петя прямо в лицо ему бросил: «Оставьте младшего сержанта Жукову в покое. Я ее люблю, она меня тоже любит, и после войны мы решили скрепить нашу любовь браком». Бедный Петя после этого не вылезал из нарядов вне очереди. И однажды мимоходом он грубо сказал мне: «Черт принес тебя к нам на наши головы». Допекли парня! Но в наших отношениях ничего не изменилось. Каждый раз, когда я появлялась в нашем сугубо мужском обществе, Петя громко, во весь голос начинал петь: «Когда я на почте служил ямщиком» При полном отсутствии у него голоса и слуха «серенада» получалась фантастическая. Я всегда в этой ситуации чувствовала себя неловко, но мои увещевания на Петра не действовали, он неизменно встречал меня этой песней, придавая лицу скорбное выражение.
Потом, после войны, все трое писали мне в Уральск. Но, стремясь забыть войну и все, что могло бы напомнить о ней, я не ответила ни на одно письмо. Как могла я так поступить? К тому же оказалось, что напрасно я насиловала свою память: я ничего и никого не забыла. Если бы можно было время повернуть вспять! Я написала бы всем им большие письма, нашла бы для них самые теплые и добрые слова. Сейчас же я могу сказать одно: «Простите меня, ребята. Я всегда помнила вас и благодарна судьбе за то, что вы были в моей жизни».
Он тоже не один раз объяснялся мне в любви. Я поверила в его искренность. У меня тоже появилось теплое чувство к нему. Это еще не было любовью, но могло стать ею. А капитан торопился и однажды бросил такую фразу: «Для кого ты бережешь себя? Все равно в гражданке никто не поверит, что ты честная». Этот разговор происходил около пруда, в котором я стирала его белье. Я вообще многим стирала, в том числе и солдатам, часто мыла полы, наводила порядок в казарме: ведь других-то женщин не было. В тот раз, помню, в руках у меня оказалась как раз гимнастерка капитана. Взяла я эту мокрую гимнастерку и со всего маху дала ему по физиономии. Тут же ужаснулась сделанному, потому что за оскорбление офицера могла получить очень серьезное наказание. Капитан посмотрел на меня, повернулся и ушел, ничего не сказав. Огласки скандал не получил.
Я уезжала домой. Проводить меня пришли все мои товарищи по взводу. Они говорили какие-то хорошие слова, совали в руки подарки из трофейных вещей. Я ничего не взяла: ведь дома у каждого из ребят были матери, сестры, жены, невесты, дети, пусть им отвезут. Только когда машина уже тронулась, кто-то вскочил на подножку и нахлобучил на мою голову свою пилотку со словами: «У тебя очень уж страшная». Эту пилотку я храню до сих пор».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВс 12 Май 2019 - 15:15

Ордена за постель

«Наш Ванюшка за войну
получил медаль одну,
А Татьяна за… —
две медали и Звезду!»

«В полку появилась рота снайперов из девушек и молодых женщин, — вспоминает о событиях ноября 1944 года в то время заместитель командира 506-го стрелкового полка Михаил Сукнев. — По обязанности распределяю их по батальонам, а там уже комбаты — по ротам и «гнездам».
Развели их по местам. И они исчезли. Ни днями, ни на рассвете на наших передовых линиях не слышно стрельбы. Иду по траншее в 1-м батальоне, на постах стоят свои — и ни одной женщины-снайпера! Расположились по блиндажам с командирами взводов, старшинами рот или с командирами.
Прошла неделя. Командир снайперской роты заявляется ко мне на КП полка. Он не мог собрать своих снайперов — исчезли в окопах, и все. Наконец нашел, но три — как в воду канули! Всеведающий помначштаба Алексей Цветков, впоследствии полковник в отставке в Новосибирске, а тогда старший лейтенант, подсказал: «Одна скрывается у того-то, другая у того-то и третья там-то»
Нашли. Командир роты принес мне их книжки с отметками об «убитых» фрицах, подтверждаемыми подписями солдат и сержантов. Возвращая ему эту, грубо говоря, туфту, я сказал, чтобы он увозил своих снайперов, и побыстрее. Иначе я их разоружу и снайперские винтовки, так необходимые нам в батальоне, отберу. На весь батальон у нас была лишь одна такая винтовка. А тут целый арсенал»
Нет, что ни говори, мужчины — все же щедрый народ. Не то что отметки об якобы убитых фрицах, они, при наличии у них полковничьих и генеральских званий, боевые ордена и медали, за которые простым солдатам кровью приходилось платить, ублажившим их боевым подругам — ППЖ — раздавали, случалось, направо и налево. И это совсем не голословное утверждение, а факты, подтвержденные документами и воспоминаниями очевидцев. Самое обидное, что «героини» эти порой еще и кочевряжились при их награждении, считая награду недостаточно высокой. Было, было.
Из Приказа командующего войсками Западного фронта генерала армии В. Соколовского:
«2 апреля 1944 года № 071
Произведенной проверкой установлено, что в 222-й стрелковой Смоленской дивизии грубо нарушается Указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 ноября 1942 года о награждении военнослужащих Действующей армии. Командир 222-й стрелковой Смоленской дивизии генерал-майор Грызлов вместо того, чтобы награждать правительственными наградами военнослужащих за проявление воинской доблести, отваги и геройства, на протяжении длительного времени при награждении отдельных военнослужащих руководствуется соображениями личного порядка, награждая людей незаслуженно, ни в чем не проявивших себя и даже плохо относившихся к выполнению своего воинского долга.
В августе 1943 года генерал-майор Грызлов, будучи в нетрезвом состоянии, снял с себя орден Красной Звезды и нацепил его капитану Каиповой Г.А., с которой находился в близких отношениях. Одновременно снял орден Красной Звезды со своего адъютанта и отдал его рядом стоящей с Каиповой лейтенанту м/с Куралес М.П.
Спустя некоторое время генерал-майор Грызлов обязал командира медсанбата дивизии капитана м/с Драпкина оформить на них задним числом наградные листы, что капитан Драпкин и выполнил, хотя знал, что они награждены незаслуженно.
Генерал-майор Грызлов, имея близкую связь со старшиной м/с Былинкиной А.М. и грубо нарушая установленный порядок оформления наградных материалов, сам составил на старшину м/с Былинкину реляции, подписал их и дважды на протяжении 45 дней (27.6.43 г. и 14.8.43 г.) наградил ее, хотя она плохо относилась к работе, большинство времени проводила в землянке Грызлова.
Старший сержант Жеребцова З.Д. часто пела на созываемых у генерал-майора Грызлова вечерах, находилась с ним в личных отношениях и за это была награждена в октябре 1943 г. медалью «За боевые заслуги». По личным мотивам генерал-майор Грызлов также незаслуженно наградил орденами Красной Звезды старшин м/с Куликову Н.Н. и Ремизову А.А.
ПРИКАЗЫВАЮ:
Предложить генерал-майору Грызлову отменить свои неправильные приказы о награждении правительственными наградами старшин м/с Ремизовой А.А., Куликовой Н.Н., Былинкиной А.М., капитана м/с Каиповой Г.А., лейтенанта м/с Куралес М.П. и старшего сержанта Жеребцовой З.Д. и ордена и медали у них отобрать.
Удалить из 222-й стрелковой Смоленской дивизии с откомандированием в 208-й запасной полк старшин м/с Ремизову А.А., Куликову Н.Н., старшего сержанта Жеребцову З.Д. и сержанта Санаткину В.А.
Обратить внимание Военного Совета 33-й армии на то, что в 222-й стрелковой Смоленской дивизии перечисленные безобразия творились на протяжении длительного времени и проходили для генерал-майора Грызлова безнаказанно.
Просить народного комиссара обороны маршала Советского Союза товарища СТАЛИНА снять командира 222-й стрелковой Смоленской дивизии генерал-майора Грызлова с занимаемой должности».
«Однажды в полку появилась комиссия Смерша (военная контрразведка «Смерть шпионам». — Авт.), — пишет в своих воспоминаниях Михаил Сукнев. — Кто-то донес на комполка. Возможно, оперуполномоченный Смерша полка, я его не знал лично. Первым делом комиссия сняла в буквальном смысле медали «За отвагу» и ордена Красной Звезды с двоих медичек, что были при комполка в блиндаже — «не проявили доблести и геройства». Еще с каких-то медичек и связисток сняли награды, как незаслуженные. Комиссия начала шерстить «туфтовых героинь» и в соседних полках, в дивизии и вообще в армии. И правильно, конечно».
Конечно, правильно, тем более, что раздача боевых наград, заслуживших их совсем не ратным трудом (а сколько женщин-фронтовичек действительно добыли их в бою, проливая при этом свою кровь! — Авт.) «боевым подругам» — ППЖ одним полком или дивизией вовсе не ограничивалась.
Из Приказа командующего войсками 48-й армии генерал-полковника Романенко:
«15 мая 1945 г № 0185
Рассмотрены вопиющие случаи незаконного представления к наградам и награждения лиц не за боевые заслуги, а исключительно за личные услуги по вымышленным реляциям.
Командир 713-го самоходного полка гв. подполковник Васильев своим приказом якобы за боевые подвиги наградил медалью «За боевые заслуги» старшину медслужбы Новикову и вторично ее же представил к награждению орденом Отечественной войны 2 степени по вымышленной реляции, в которой указал, что она под огнем противника вынесла с поля боя и оказала медицинскую помощь 6 офицерам и 15 сержантам, по этой же реляции командир 29 СК уже своим приказом наградил ее орденом Красной Звезды.
Произведенным расследованием установлено, что старшина медслужбы Новикова никакой помощи раненым не оказывала, а живет с подполковником Васильевым. Больше того, в обращении с ним и офицерами ведет себя крайне грубо, развязно, подрывая тем самым его авторитет. При получении награды заявила: «В строй не стану. Подумаешь, важность какая, звездочкой наградили», опошляя тем самым правительственную награду.
Приказом командира 106 СД орденом Красной Звезды награждена старший писарь отделения кадров сержант
Иванова (кроме того, по данной должности она в 1944 г. получила еще две правительственные награды: орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги»). Установлено, что все награждения произведены незаслуженно и только потому, что сержант Иванова является сожительницей начальника отдела кадров дивизии майора Анохина.
Ефрейтор Гулькова Е.А., машинистка политотдела, награждена медалью «За боевые заслуги» за то, что «она самоотверженно работала на своем посту, выполняла ряд ответственных поручений, мужественно переносила трудности продолжительных переходов в условиях окруженных немецких групп». «Самоотверженная работа» ефрейтора Гуськовой заключалась в личном обслуживании командира полка майора Острякова в походных условиях.
Младший сержант Калинина Е.И., машинистка 4-го отделения штаба дивизии, награждена орденом Красной Звезды за «своевременное и честное оформление документов, личное бесстрашие работать в любой обстановке». Установлено, что Калинина Е.И., не имея специальности машинистки, эту работу не выполняла, никаких подвигов не совершала, фактически сожительствует с начальником 2-го отделения майором Смирновым.
Вызывает недоумение и нарекания офицеров занижение качества наград.
Непонятно, какие такие «боевые заслуги» могли проявить повар Анисимова и кладовщица АХЧ штаба корпуса Смирнова, за что получили ордена Красной Звезды.
В то же время ст. л-т Левшин А.А., зам. командира 95-й отдельной штрафной роты, награждается этим же приказом, только орденом Отечественной войны 2-й степени за то, что он отбил сильную контратаку немцев на плацдарме западного берега реки Одер, силами своей роты атаковал противника с фланга, был ранен, но с поля боя не ушел. Командир взвода связи л-т Зайцев все время апрельских боев был на передовой, был тяжело ранен, потерял глаза, был представлен командиром батальона связи к ордену Красной Звезды, а получил только медаль «За боевые заслуги».
ПРИКАЗЫВАЮ:
Пункты приказа о награждении недостойных лиц: старшины м/с Новиковой, писаря отделения кадров сержанта Ивановой, сержантов Егоровой, Калининой и Землякова отменить.
За игнорирование и опошление правительственной награды и нетактичное поведение к офицерскому составу старшину м/с Новикову разжаловать в рядовые и перевести в другую часть.
За антигосударственную практику награждения и обман командирам 713-го самоходного полка гв. подполковнику Васильеву и 19-й самоходной артбригады гв. полковнику Землякову объявить выговор, предупредить о неполном служебном соответствии, при повторении подобного — предать суду Военного трибунала.
Начальника отдела кадров дивизии майора Анохина за аморальное поведение и беспринципность от должности отстранить».
Порой дабы «отблагодарить» согласившихся скрасить их боевую жизнь подруг отдельные мужские командиры шли на откровенную подлость.
Зоя Некрутова-Кутько вспоминала:
«После командира полка Гальперина Б.И. пришел Тонконогов, я и не запомнила даже его инициалы. И стал свои порядки устанавливать. Прежде он стал вызывать поодиночке девочек и склонять их к сожительству. Меня вызвал, а я ему нахамила. Он отобрал у меня снайперскую винтовку и выгнал, но одну нашел, Шахотину Наталью. Заболотный М.В., парторг батальона рассказал мне потом, что батальон подавал два раза на награду меня медалью «За отвагу», а командир полка переписывал представления на Шатохину Н., которая ранее дала согласие жить с ним. Меня награды не волновали, взволновала несправедливость».
Дабы ни у кого не возникало желания (а такое уже бывало) обвинить автора в очернении памяти генералов и офицеров Великой Отечественной, хочу отметить, что среди старших командиров РККА, имевших возможности использовать для получения женского внимания и свою власть, и служебное положение, людей, не забывших после получения больших звезд на погоны о солдатской чести и просто мужской порядочности, тоже хватало. И в подтверждение этому стоит, пожалуй, привести здесь
«Письмо командующего 136-го стрелкового корпуса командиру 126-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майору Грибакину.
На мое имя поступил материал по вопросу награждения вашей жены — медсестры приемо-сортировочного взвода медсанроты вверенной вам дивизии, старшего сержанта медслужбы Грибакиной Любови Антоновны.
Указанный материал, еще не попав ко мне, получил нехорошую огласку, причем у командующего войсками армии и у члена Военного Совета сложилось мнение, что заслуги вашей жены, описанные в реляции вашими подчиненными, являются неправдивыми, а само награждение — незаконным.
Так, в изложении боевых заслуг, в частности, сказано, что ваша жена является участницей летнего наступления 1944 года, участницей форсирования и удержания плацдармов на реках Нарев, Висла и Одер, причем только с 20 по 25 апреля с.г. при форсировании Одера она якобы «лично приняла и обслужила 470 раненых бойцов и всем им оказала доврачебную помощь». Как написано в одном из двух представленных мне наградных листов: «Бесстрашная, энергичная и неутомимая медсестра Грибакина в течение многих суток без сна и отдыха самоотверженно боролась за жизнь сотен советских воинов и почти всем им спасла жизнь».
Нелепость и ложь угодливого словоблудия ваших подчиненных несомненны. Насколько мне известно и как свидетельствуют факты, даже в период напряженных боев, когда медсестры и врачи действительно работали круглосуточно и падали с ног от усталости, ваша жена появлялась в медсанбате на 3–4 часа, а все остальное время находилась с вами в землянке, в блиндаже или на квартире, обслуживая вас как мужа в быту, за столом и, извините за точность формулировки, в постели, за что боевые награды никаким статусом не предусмотрены.
Если вы забыли, позволю напомнить, что пренебрежение вашей женой своими прямыми воинскими обязанностями во время тяжелых боев в марте с.г. было отражено комсомольцами медсанроты в «Боевом листке», который по вашему приказанию был тотчас снят, так как в этой обоснованной критике вы усмотрели подрыв вашего авторитета, хотя подрывали свой авторитет только вы сами, в связи с чем вам и пришлось писать объяснение члену Военного Совета армии.
Ваша трогательная забота о молодой жене приняла выраженный антигосударственный характер, и потому, целиком присоединяясь к мнению командующего войсками армии и члена Военного Совета, считаю необходимым посоветовать вам, во избежание дальнейших неприятностей и компрометации звания и чести советского генерала, пересмотреть этот наградной материал и немедленно приказом за вашей подписью отменить пункт о награждении вашей жены орденом Красной Звезды или же передать этот вопрос мне для доклада командующему и принятия объективного решения.
Предписанные вами наградные листы возвращаю.
Генерал-лейтенант Лыков».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВс 12 Май 2019 - 15:25

Проверено войной

Я помню, помню — каждое письмо
За жизнь мою тревогою звучало,
Как берегло меня в бою оно,
Как в блиндажах холодных согревало.
И эти письма я храню теперь,
Они еще дороже сердцу стали.
Я верил им, и ты, родная, верь —
В те дни любовь по письмам проверяли.
(А. Гусев)

Автору неизвестно, как сложилась после войны дальнейшая жизнь у генерала Грибакина с его молодой женой Любовью Антоновной, но вот то, что многие заключенные на фронте и сразу же после войны браки — в том числе и те, начало которым положила обычная переписка — выдержали испытания десятилетиями совместной жизни, можно сказать однозначно.
Барнаулец Николай Аверкин рассказывал, как уже в 44-м девушка, с которой он дружил перед уходом на фронт, прислала ему письмо, спрашивая совета. «Война еще, наверное, долго продлится. Коля, ты ж не знаешь, что с тобой может быть, — писала она. — А тут парень один пришел с фронта комиссованный по ранению, предлагает мне замуж за него выйти. Как быть?».
«Написал я ей, что война, действительно, не завтра кончится, и гарантий, что я на ней живой останусь, я, конечно, дать не могу, — говорил Николай Константинович. — А через какое-то время мать пишет: «Коля, к нам в деревню приехала новая учительница, хорошая девушка, не против с тобой переписываться. Ты как?» И я не против. Так мы с ней и переписывались, а после войны поженились и жили вместе до самой ее смерти».
Порой переписка между находящимся на фронте парнем и живущей в тылу девушкой завязывалась еще проще, как говорится, без протекции.
Бывший стрелок-радист на полученном нами по ленд-лизу американском бомбардировщике «Бостон» яровчанин Василий Мирошниченко нашел свою суженую весьма оригинальным образом. Когда по окончании Великой Отечественной их эскадрилью перегоняли по воздуху с запада на Дальний Восток «крушить самураев», штурман рассказал ему, что пролетать самолет будет практически над деревней стрелка-радиста. В этот момент Мирошниченко и бросил в бомболюк какую-то железку с привязанным к ней письмом к матери и запиской с просьбой тому, кто найдет, передать это письмо. Железка с посланием упала на пашню, нашла ее девушка, на которой Василий Иванович, вернувшись домой с войны, женился.
Во время службы в армии автору этой книги пришлось по просьбе своих товарищей написать не одно вычурно-любовное письмо их потенциальным подругам. Девушки, надеясь на более близкое знакомство, писали по адресам, вызнанным у сестричек молодых солдат, на их полевую почту — «Самому веселому солдату», «Самому красивому» и т. д.
Стряпая ответные письма — «Лицом к лицу лица не увидать. Здесь, среди бескрайних песков пустыни — Мандал-Гоби…», я в дальнейшем изготовил, чтобы зря не тратить время, своего рода «бланк-трафарет» такого письма и считал, что являлся первопроходцем в этом деле.
Молодости свойственно ошибаться. В своем фронтовом дневнике в апреле 1945 года барнаулец Деомид Кожуховский приводит куда более ранний образец подобного письма, и образец, прямо скажем, далеко переплюнувший мои армейские опусы.
«16.04.45 г.
Штыковой удар.
С тех пор, как штыковой удар вашей красоты основным уколом поразил мое сердце и нанес рану глубиной полного профиля, я подолгу не могу заснуть после отбоя, я все думаю о вас.
Как хотелось бы мне сейчас обнять шейку приклада, прижать к плечу и плавно опустить поцелуй на ваши алые губки. Я восхищен вами, смотря на ваше фото, как на новый чехол малопехотной лопатки. Ваш ласковый голос можно сравнить с голосом дневального, произносящим любимую команду — приготовиться на обед или отбой.
Из-за вас я стал такой рассеянный, превзошел все законы рассеивания, днем и ночью, с наименьшим безопасным прицелом, веду автоматический огонь своими мыслями через головы миллионов людей по вашему ярко пылающему сердцу, являющемуся отличной мишенью для такого стрелка, как я.
Я отличный стрелок, а согласно законам рассеивания и законам вероятности попадания, ваше сердце должно быть пробито моей любовью, но от волнения я весь дрожу, и не могу удержать линию прицеливания, поэтому из 1000 возможных попаданий я не сделал ни одной пробоины в вашем сердце. В то время как вы с одного укола поразили мое сердце. Но, несмотря на неудачу, я бешено мчусь по траектории любви, эта траектория должна пересечься с горизонтом вашей жизни, а также пересечение это — первая новобрачная ночь на широкой семейной кровати.
Я не раз подходил к вашей квартире и брался за спусковой крючок вашей двери, как меня брала «мандраже», словно перед выходом на огневой рубеж для стрельбы по три упражнения из винтовки. Меня иногда терзают сомнения, и тогда на мое сердце давит такая тяжесть, которую можно сравнить лишь с тяжестью ранца (Сидора Ивановича), давящего на плечи после 50 км марша. Но я никогда не разлучусь с Сидором Ивановичем, потому что в нем на самом дне лежит ваше фото, завернутое в новую портянку НЗ.
Моя любовь прилетит к вам по азимуту со скоростью пули образца 1930 года, клянусь вам винтовкой отличного боя и малопехотинской лопаткой, что любовь моя верна, как стрельба в упор на 25 метров. Я по-пластунски ползаю перед вами и умоляю дать мне возможность окопаться в вашем сердце и занять там долговременную оборону. Я уверен, что не пройдет одной недели, как наша новая супружеская жизнь будет переведена к нормальному бою.
Да! Когда дождемся той минуты, когда мы по команде под руку и торжественным маршем, строевым шагом направимся в ЗАГС для принятия присяги на верность друг другу».
«Белые платочки виднеются у самой насыпи — идут восстановительные работы. Когда наш состав проносится мимо, женщины оставляют лопаты, приветливо машут нам, что-то кричат. Мы машем им в ответ, — пишет о путешествии после переформирования на фронт к Днепру Евгений Стрехнин. — Кто-то из женщин ухитряется забросить в дверь нашей теплушки палочку, заранее приготовленную, вокруг которой обернута и привязана к ней ниточкой бумажка. Развертываем, читаем: «Молодому неженатому бойцу. Привет тебе, дорогой боец, желаю успешно бить врагов и вернуться с войны невредимым. Как будешь на фронте, напиши мне письмо, а я тебе буду отвечать. Знай, что будет человек, который станет беспокоиться о тебе, это я», — и в конце адрес. Шумно обсуждаем, кому же вручить это послание? Им пытается завладеть писарь Петька Барсуков, донжуанистый парень, который ведет переписку одновременно с несколькими девушками и каждой изъясняется в пламенных чувствах.
— Нет, Барсуков! — говорим мы ему. — Слишком жирно для тебя будет! — И по общему решению отдаем «письмо на палочке» другому парню, скромному и тихому телефонисту».
Как уже говорилось, ставшие возможными благодаря переписке «фронтовые браки» зачастую выдерживали испытания долгими годами. Яркий пример тому — семья барнаульцев Екатерины Поликарповны и Семена Павловича Алекимовых, отметивших в 2006 году 60-летие совместной жизни.
А начиналось все просто: познакомившись по переписке, они два с половиной года обменивались посланиями. Вот отрывок из одного, отправленного Семеном Алекимовым с фронта 3 сентября 1944 года в село Генералку Чарышского района Алтайского края:
«Катя! Будь такой, какая ты есть, делай так, как тебе диктует благоразумие, совесть и сердце. Я тебе прямо говорю: мне очень нравится твоя искренность и простота, как я могу судить через твои письма. Мне нравится то, что ты пишешь и как пишешь. Я хорошо понимаю тебя. Катя, давай будем дружить и по-настоящему ценить друг друга.
Вот стал я получать от тебя письма, и будто сделалось легче, и жить стал веселей. Катя! Ты внесла в мою жизнь свет и тепло. Я этому бесконечно рад. <.> В моих письмах ты, быть может, встречаешь слишком много сентиментального и, возможно, от этого тебе становится приторно. И в самом деле, между прочим, я сам удивляюсь, откуда у меня выскакивают слова «дорогая», «милая» и т. д. Перечитываю иногда свои письма и вдруг встречаю эти слова. Это, видимо, получается потому, что я очень соскучился по той, которой пока что нет и которую я желаю иметь. Катя! Быть может, это не нравится тебе? Прости меня, Катя, за эти излишества.
Но, друг мой, война! Сердце истосковалось по всему человеческому и хочет ласки. <.> Поэтому, очевидно, частенько вырываются нотки нежности и накопившейся ласки. <…> Ты только не сердись на меня за все это, хорошо?
Катя! Пиши мне чаще. Еще раз чаще и чаще. Очень прошу тебя. <.> Целую крепко-крепко. Сеня».
«Я демобилизовался, когда служил на Дальнем Востоке, — вспоминал Семен Павлович. — Попросил об этом, потому что был дважды контужен и устал от войны. Ведь я еще и в финскую воевал. Во время финской на передовой не был, но получил обморожение. Мне сделали несколько операций и уволили из армии. А тут война Отечественная, потом японская, все это я прошел. Устал уже и больной — голова шумела и до сих пор шумит. Не проходит шум. В общем, попросил я, чтобы меня демобилизовали, хотя оставляли служить еще. Оттуда я поехал к Кате на Алтай».
Случалось и нередко, что браки порой заключались и прямо на фронте. Многие из них поначалу были неофициальными, но зачастую тоже выдержали испытание временем. Не раз упоминавшийся в этой книге командир роты в 8-м офицерском штрафбате Александр Пыльцын со своей будущей супругой познакомился в 43-м, когда находился в запасном полку под Уфой. Молоденький лейтенант и эвакуированная из Ленинграда девушка Рита быстро нашли общий язык. Пыльцын отправился на белорусский фронт, а вскоре в состав этого фронта вошел и госпиталь, где служила зазноба.
«В эту пору у меня, как и у многих влюбленных молодых людей, «прорезалась поэтическая страсть», — вспоминает Александр Васильевич. — Я писал своей знакомой стихи и даже целые письма в стихах, конечно, далеко не совершенных.

Много пережил за дни разлуки,
Сомневался в верности, в любви.
Мне приснилось, что свои ты руки
Все запачкала в моей крови.
И что ты меня перевязала
В полутемной комнатке пустой
Бомбами разбитого вокзала.
То был сон.
Но ты была со мной!
А вот еще одно, из другого письма:
В день, когда пробьют часы Победу
И в мире станет радостней, светлей
Мы будем вместе.
Радости и беды
Делить согласна до последних дней?
Тогда отметим сразу дни рожденья,
Которые прошли, которым еще быть,
А если доживем до Дня Победы,
Не будем уставать судьбу благодарить!

Потом была неожиданная встреча в Польше вблизи передовой, когда, отправившись из своей части, Рита сумела приехать вместе с двумя подругами в батальон. Набежали друзья и решили «сыграть» фронтовую свадьбу, так как, по их мнению, наши существующие де-факто супружеские отношения нужно освятить свадебным обрядом. Да и предлогом собраться на вечеринку грешно было не воспользоваться.
Быстро собрали все необходимое для пиршества. Каждый что-то принес: кто сэкономленный офицерский доппаек, кто где-то раздобытые соленья и копченья. Валера Семыкин каким-то образом добыл немного американского сливочного масла. Появилась и фирменная польская водка «Монополька» и даже бутылка с каким-то «заморским» трофейным вином, придержанным, наверное, для особых случаев. Веселая и волнующая получилась свадьба. И с аккордеоном, и с патефоном, среди пластинок к которому были и «Рио-Рита», и «Брызги шампанского», и «Амурские волны».
Я уговорил мою жену (еще непривычно произносил это слово!) сходить к комбату, представить ее своему начальству и попросить зарегистрировать брак: скрепить печатью нужные записи в моем лейтенантском удостоверении и в ее красноармейской книжке.
Когда мы пришли к штабу, Филипп Киселев, нач-штаба, узнав о цели нашего визита, сказал мне, что это сделал бы он сам, но комбат держит печать у себя (не доверяет даже начальнику штаба, вопреки обычно принятому в армии порядку), и пошел доложить о нашей просьбе.
Через несколько минут из приоткрытой двери показался комбат и вместо поздравления отрубил: «Здесь не ЗАГС. Регистрировать свои отношения, если они серьезные, будете после войны». Уже повернулся уходить и через плечо добавил: «Если уцелеете». Может, в какой-то степени и прав был комбат, война ведь, да еще и штрафбат.
Но все равно мне стало не по себе. Конечно, на фронте, да и вообще в армии, на строгость не жалуются, да и не обижаются. Однако нарочитая грубость, пренебрежительное отношение к подчиненным зачастую ранят больнее, чем вражеская пуля. Требовательность, а в отдельных случаях — даже жесткость нужны в армии, а тем более — на фронте. Но это было явление не из такого ряда. Скорее, это обыкновенное элементарное чиновничье бескультурье. Но вытерпел, ничего не поделаешь. Фронтовая субординация! С обеспокоенностью посмотрел на Риту — и удивился! У нее все такое же счастливое лицо и не сходящая с губ улыбка».
Улыбалась девушка не зря. Они уцелели на той войне, зарегистрировали свой брак и жили, как говорится, долго и счастливо.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyПн 13 Май 2019 - 23:31

Вне закона

Надо сказать, что если в начале войны браки на фронте, а тем паче в партизанских отрядах, действительно мог зарегистрировать командир подразделения, подкрепив свою резолюцию штабной печатью, то во второй ее половине — когда вместе с ощущением приближающейся победы вернулись на прежнее место всевозможные формальности — дело это стало сходить на нет. Более того, отдельные зарегистрированные командованием частей браки вышестоящим начальством было приказано считать незаконными.
И уже тем более незаконными, а тем паче преступными признавались браки военнослужащих РККА с иностранными гражданками, которые по мере продвижения нашей армии на Запад случались все чаще. И тогда.
«Постановление Военного совета 4-го Украинского фронта от 12 апреля 1945 г.
Наши войска уже продолжительное время, преследуя противника, действуют на территории иностранных государств с целью добить немецкого зверя в его логове. Казалось бы, всем нашим офицерам пора сделать выводы из новой обстановки, в которой приходится действовать частям фронта, пора понять особенности пребывания войск на чужой земле и на деле повысить бдительность, как того требует Приказ Верховного главнокомандующего маршала Советского Союза товарища Сталина № 5 от 23 февраля 1945 года.
К сожалению, этого нет, и грань между военнослужащими Красной армии и иностранцами во многих случаях стерта. Потеря бдительности приняла широкие размеры, в результате чего наши отдельные военнослужащие, в том числе и офицеры, оказались в сетях врага.
За последнее время участились факты связей наших отдельных офицеров с весьма сомнительными иностранными женщинами, причем имели место случаи вступления с ними в брак. Так, майор м/с Трофимов, врач госпиталя № 415, имея семью и двух дочерей в гор. Воронеже, женился на польской подданной и незаконно зарегистрировал с ней свой брак в гор. Кросно (Польша). Указанный майор Трофимов настолько распустился, что стал возить с собой польку при передислокации госпиталя и даже принял меры к тому, чтобы устроить эту иностранно-подданную на должность в госпитале.
Лейтенант Артеменко из 123-й отдельной авиаэскадрильи женился на подданной Чехословацкого государства и незаконно зарегистрировал брак в гор. Кошица (Чехословакия). Эта иностранка принадлежит к фашисткой семье, брат ее арестован за активную помощь венграм, остальные ее родственники интернированы за враждебные Красной армии действия.
Инженер-капитан Сакович из 224-й авиадивизии пошел дальше в своей распущенности и обвенчался с немкой, родственники которой арестованы, а она сама подлежала интернированию. По совокупности за эти дела и должностные преступления инженер-капитан САКОВИЧ был предан суду и осужден военным трибуналом.
Лейтенант Игнатович женился в марте с.г. на немке Зонтек Терезе, которая являлась членом фашистской организации, и обеспечил ее документами о том, что она носит теперь фамилию Игнатович. Командир части, на службе в которой состоял Игнатович, в своих безответственных действиях дошел до того, что выдал немке официальное удостоверение о том, что она является сейчас женой лейтенанта Игнатовича и не подлежит интернированию.
Порядок вступления в брак советских граждан известен — брак подлежит регистрации в советских органах ЗАГС. Всякие другие регистрации, помимо ЗАГС, являются недействительными и советскими законами не признаются. Больше того, вступление в брак с иностранкой и регистрация этого брака в учреждениях иностранных государств является серьезным преступлением со стороны военнослужащих. Подобные браки ведут к тому, что наши офицеры попадают в лапы врага и совершают преступления перед своей советской родиной — СССР.
Наконец, за последнее время установлен ряд фактов, когда отдельные офицеры выступают ходатаями за прямых врагов. Так, лейтенант 730-го артполка Гранчен-ко настойчиво добивался освободить из-под ареста немку, с которой он сожительствовал. Начальник артснабжения одной из частей капитан Трошин сам явился в тюрьму с сестрой арестованной немки, с которой он сожительствовал, добиваясь у администрации тюрьмы свидания с арестованной, и принес ей передачу. Вместо ненависти к врагу, которую должен питать каждый офицер и в этом духе воспитывать своих подчиненных, у означенных офицеров, потерявших офицерскую честь и достоинство, выявилось пособничество немцам.
О чем говорят вышеуказанные факты? Они говорят о серьезном притуплении бдительности среди отдельных офицеров, о том, что грань между иностранцами и отдельными военнослужащими Красной армии стерта и что означенные офицеры, потеряв достоинство и честь советского офицера из-за женщины-иностранки, стали на путь нарушения воинской присяги и своего долга перед Родиной.
Военный совет фронта постановляет:
Разъяснить всем офицерам и всему личному составу войск фронта, что брак с женщинами-иностранками является незаконным и категорически запрещается.
О всех случаях вступления военнослужащих в брак с иностранками, а равно о связях наших людей с враждебными элементами иностранных государств, доносить немедленно по команде для привлечения виновных к ответственности за потерю бдительности и нарушение советских законов. В отношении нарушителей не ограничиваться мерами командной линии, и коммунистов привлекать к ответственности в партийном порядке через соответствующие политорганы.
Командующий войсками 4-го Украинского фронта генерал армии А. Еременко Член Военного совета 4-го Украинского фронта генерал-полковник Мехлис».
Заканчивая короткий рассказ о фронтовой любви, которая порой начиналась с одного короткого письмеца и продолжалась затем до конца дней, хочется здесь привести еще одно письмо. Оно, возможно, находится несколько не в контексте со всем вышеизложенным, но в нем тоже говорится о любви. Хранится оно в Российском государственном архиве социально-политической истории. Сведений об его авторе не имеется.
«Товарищи!
Кто найдет эту записку, пошлите ее по адресу: Алтайский край, Локтевский район, с. Локоть, райздрав, Малковой Серафиме Васильевне.
И пусть борьба сегодня нелегка,
Но рабства не узнают наши дети.
Мы им вернем науки о цветах
И радость, какая есть на свете.
Сохрани, родная, этот листок и, когда вырастет Тамара, передай ей. Я верю, что она меня не забудет!
Прощайте!!!
Мое родное сердечко, моя маленькая крошка Тамара Ивановна, мама, Наташа, Шура, Валя, Аркадий.
О мне не тужите. За честь, свободу и независимость умереть не жалко. Живите дружно, про меня не забывайте. Родная, береги нашу крошку, это единственное, что напомнит обо мне, пусть она заменит меня.
Когда получишь эти последние слова, написанные мною, ты свободна, но прошу одно, родная, воспитай Тамару и не обижай ее, помни, что она не найдет себе отца. Как тяжела мысль, что моя дочь, моя жизнь, испытает судьбу своего отца. Береги ее и люби, как любил ее я. Как тяжела мысль, что я не увижу вас больше.
Прощайте. Крепко целую.
Навсегда твой друг жизни Ваня».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 15:09

Преданность и предательство

За минуту до смерти, в треугольном конверте
Пулевое ранение я получил…
(Вл. Высоцкий)

Долгая и страшная война отличалась от других тем, что коснулась близко буквально всех наших соотечественников и стала испытанием на прочность не только в верности своей Родине и народу, но и любви. Естественно, что как и в мирное время, дело не обходилось без измен, вот только заканчивались они зачастую для мужчин не банальным запоем, а винтовочным или револьверным выстрелом. Больно уж нервы были на пределе в окопной жизни, да и оружие всегда под рукой.
Ленинградский ополченец, а затем боец сформированной в Бийске 372-й стрелковой дивизии Виктор Залгаллер вспоминает, как покончил с собой незнакомый солдат: «Винтовка во рту. Сапог снят. Записка жене: «Ты сама, стерва, этого хотела».
Сам Залгаллер тоже получил известие об измене жены. Писала его мать: «У Нины нет сил написать. Она ждет ребенка».
«Порвал красноармейскую книжку. Попросил писаря выдать новую с новым словом — «холостой». Жене написал: «Ребенку нужен отец. Посылаю заявление о разводе. Используй, если заявление тебе понадобится».
В тот вечер я впервые пошел к другой женщине. Противно. Пахнет селедкой. Уходя, спросил в полутьме: «Я тут чужие сапоги не надену?»
С товарищем Залгаллера солдатом по фамилии Тихонов произошла подобная история. Он тоже ленинградец, сумел побывать дома (фронт проходил совсем недалеко от города. — Авт.). По возвращении сказал Виктору:
— Жена скурвилась. Официанткой в Смольном была. Сытее других. Завела лейтенанта. Я ей рожу набил, посуду, шкаф — побил, одежду порезал. Будет знать. А детей увел к тетке.
В 1943 году во время одной из своих многочисленных командировок на фронт Константин Симонов по просьбе офицеров стрелкового полка написал стихотворение «Открытое письмо. Женщине из г. Вичуга». Оно было опубликовано в центральной прессе и получило большой резонанс. Сегодня это стихотворение за давностью лет уже мало кому знакомо, наверняка давно не переиздавалось, а потому хочется привести здесь отрывок из него.

«….Вы написали, что уж год,
Как вы знакомы с новым мужем,
А старый, если и придет,
Вам будет все равно не нужен.
Что вы не знаете беды,
Живете хорошо. И кстати,
Теперь вам никакой нужды
Нет в лейтенантском аттестате.
Чтоб писем он от вас не ждал
И вас не утруждал бы снова…
Вот именно: «не утруждал…»
Вы побольней искали слова.
И все. И больше ничего,
Мы перечли их терпеливо.
Все те слова, что для него
В разлуки час в душе нашли вы.
«Не утруждай», «муж», «аттестат…»
Да где ж вы душу потеряли?
Ведь он же был солдат, солдат!
Ведь мы за вас с ним умирали.
Я не хочу судьею быть —
Не все разлуку побеждают,
Не все способны век любить —
К несчастью, в жизни все бывает.
Но как могли вы, не пойму,
Стать, не страшась, причиной смерти,
Так равнодушно вдруг чуму
На фронт отправить нам в конверте?
Какой холодною рукой
Вы на письмо клеили марки…
Какой палаческий покой
Был в строчках без одной помарки!
Ну хорошо, пусть нелюбим,
Пускай он больше вам не нужен,
Пусть жить вы будете с другим,
Бог с ним там, с мужем ли, не с мужем.
Но ведь солдат не виноват
В том, что он отпуска не знает,
Что третий год себя подряд,
Вас защищая, утруждает.
Что ж, написать вы не смогли
Пусть горьких слов, но благородных.
В своей душе их не нашли —
Так заняли бы где угодно.
В отчизне нашей, к счастью, есть
Немало женских душ высоких,
Они б вам оказали честь —
Вам написали б эти строки;
Они б за вас слова нашли,
Чтоб облегчить тоску чужую.
От нас поклон им до земли,
Поклон за душу их большую.
Не вам, а женщинам другим,
От нас оторженным войною,
О вас мы написать хотим,
Пусть знают — вы тому виною,
Что их мужья на фронте тут,
Подчас в душе борясь с собою,
С невольною тревогой ждут
Из дома писем перед боем.
Мы ваше не к добру прочли,
Теперь нас втайне горечь мучит:
А вдруг не вы одна смогли.
Вдруг кто-нибудь еще получит?
На суд далеких жен своих
Мы вас пошлем. Вы клеветали
На них. Вы усомниться в них
Нам на минуту повод дали.
Пускай поставят нам в вину,
Что душу птичью вы скрывали,
Что вы за женщину, жену,
Себя так долго выдавали.
А бывший муж ваш — он убит.
Все хорошо. Живите с новым.
Уж мертвый вас не оскорбит
В письме давно не нужным словом.
Живите, не боясь, вины,
Он не напишет, не ответит
И, в город возвратясь с войны,
С другим вас под руку не встретит.
Лишь за одно еще простить
Придется вам его — за то, что,
Наверно, с месяц приносить
Еще вам будет письма почта.
Уж ничего не сделать тут —
Письмо медлительнее пули.
К вам письма в сентябре придут,
А он убит еще в июле.
О вас там каждая строка,
Вам это, верно, неприятно —
Так я от имени полка
Беру его слова обратно.
Примите же в конце от нас
Презренье наше на прощанье.
Не уважающие вас
Покойного однополчане».

Но письмо женщины из города Вичуга, судя по всему — просто «цветочки» по сравнению с тем, которое было отправлено через два дня после окончания войны из Читы в Германию майору И.Ф. Худякину.
«11 мая 1945 г., г. Чита.
Худякин!
Я к тебе обращаюсь по фамилии, чтобы сразу все поставить на место.
Ты воевал, и я, как настоящая патриотка, проявляла к тебе большую чуткость и многое умалчивала, но теперь война закончена, и ты должен знать всю правду. Прими ее как подобает коммунисту-фронтовику: мужественно и с достоинством.
Еще полтора года назад я встретила человека, которого полюбила единственной огромной любовью, и уже больше года он является моим мужем. Он военный, подполковник, но не тыловая крыса, как наверняка ты подумаешь, а воевал, был трижды ранен и награжден орденом и медалью. Он выше тебя ростом и крупнее всеми другими размерами. Если ты был ниже меня, то он выше на полголовы. Посылаю тебе нашу фотографию, чтобы ты мог его себе представить и понять, как замечательно мы выглядим рядом и какой ты, извини за откровенность, плюгавец по сравнению с ним. Посмотри и заруби себе на носу, что обратного хода быть не может. Даже если бы ты вывернулся наизнанку, я к тебе все равно никогда бы не вернулась.
Встретив его, я поняла, что тебя-то никогда не любила, а всего лишь терпела. Просто встретились, сошлись и жили вроде как люди, и не ссорились, но не в радость все это было, во всяком случае мне. Однако вида я не подавала, терпела, и ты должен это оценить. Обязана тебе сказать как на духу, что как мужчина ты меня никогда не устраивал, и, чтобы не болеть по-женски, мне приходилось тебе изменять еще до войны, и все это было отвратительно, я сама себя стыдилась и чувствовала плохой.
Что же касается дочери, то заявляю тебе со всей ответственностью, что ты к ней не имеешь никакого отношения. Кто ее отец — это знаю только я, он же сам на нее никогда не претендовал и, более того, даже не знает о ее существовании. Как понимаешь, это мое письменное заявление освобождает тебя от обязанности выплачивать алименты. Мною сегодня подано заявление в райвоенкомат, и аттестат, по которому я получала от тебя деньги, в ближайшие дни будет возвращен в часть, где ты находишься.
Все твои книги, институтские записи и личные документы я до конца недели отправлю багажом твоей сестре, чтобы ты больше никогда у нас не появлялся. Наташа с двух лет приучена называть моего нового мужа папой, о тебе она не знает, и не смей ее травмировать своим появлением. Ты должен твердо понять: ни для меня, ни для нее ты больше ни в каком качестве не существуешь.
Худякин! Ты мужчина и коммунист, вооруженный марксистско-ленинским учением, потрудись все взять на себя и даже письмами нас больше не беспокоить. Найди себе женщину, их сейчас более чем достаточно, роди ребенка и навсегда забудь о нашем существовании.
Алевтина».
Это без сомнения «сильное» и такое же сволочное письмо и результат дало действительно убойный.
«Политдонесение.
Доношу о гибели политработника майора Худякина И.Ф.
Офицером контрразведки Смерш майором Веселовым проведено обстоятельное расследование. Установлено, что Худякин И.Ф. покончил жизнь самоубийством 26 мая с.г. в 0 часов 15 минут, выстрелив из личного табельного оружия себе в голову.
Причиной такого трагического конца в эти радостные и счастливые для всего народа дни окончания войны стало получение в начале мая Худякиным отказного письма от жены, в котором она всячески оскорбляет и унижает его и сообщает, что вышла замуж за другого, более для себя подходящего и устраивающего ее как мужчина. Как последняя сволочь еще и прислала ему фотокарточку, где она снялась с новым мужем, окончательно добив Худякина еще и тем, что он якобы не является отцом их ребенка. Перенести такое оскорбление и унижение отцовских чувств, чести и достоинства мужчины и офицера Худякин не смог. И как только такую тыловую *нецензурная брань* земля носит!
Майор Худякин И.Ф. -боевой офицер, воевал с 1942 года, прошел с боями до Берлина, награжден орденами и медалями.
Одновременно ходатайствую о захоронении майора Худякина со всеми почестями как погибшего при исполнении служебных обязанностей, а не как собаки — аморального, разложившегося самоубийцы. Извещение о смерти и аттестат высылать больше некому: родственников у погибшего Худякина нет.
Прошу санкционировать.
Начальник политотдела».
В тылу (война есть война, да еще такая. — Авт.), выражаясь современным языком, ощущался сильный дефицит мужчин, и при этом мужчины, одетые в военную форму, пользовались большим вниманием женщин. Чем многие, попавшие в тыл по ранению либо прибывшие в командировку фронтовики и пользовались. Кто не забывал об офицерской чести, а кто и не имел ее вовсе.
Написавший замечательную «Повесть о разведчиках» наш земляк Георгий Егоров рассказывает в ней, в частности, о своем пребывании в госпитале после ранения. Пишет о том, как один находящийся на излечении, «мудрый» капитан скрашивал себе госпитальную жизнь, на всю катушку пользуясь известной женской доверчивостью и добротой. Сначала он обхаживал санитарку, затем. Впрочем, обратимся лучше к авторскому тексту (в небольшом сокращении. — Авт.):
«Еще не старая, но замордованная жизнью, оттого, наверное, какая-то неприметная, она как-то вдруг смущенно, но счастливо заулыбалась — и разом помолодела, будто похорошела. Потом капитан ушел вечером и вернулся утром с помятым лицом — явно с похмелья. Еще раз или два отсутствие капитана совпадало с выходными днями санитарки.
Дальше капитан переметнулся на кухню к посуднице, рослой, упитанной женщине примерно одних лет с ним. (Она три раза в день обходила палаты, собирала грязную посуду.) А бедная наша санитарка поминутно заглядывала к нам в палату, высматривала капитана, а тот всячески избегал встречи с нею. И вот однажды он бегом пронесся по коридору, юркнул в халате и тапочках под одеяло с головой. Потом высунулся оттуда и попросил старшего лейтенанта:
— Я заболел. Скажи, чтобы меня не беспокоили.
— Знаешь что-о! — сквозь зубы зло процедил старший лейтенант. — Катись-ка ты знаешь куда?
Санитарка заглянула в палату, увидела на кровати капитана, облегченно вздохнула и начала подтирать пол, хотя уже подтирала его всего лишь час назад. Особенно старательно вытирала она в проходе между кроватями ее капитана и старшего лейтенанта. Полдня пролежал капитан, закрывшись с головой, и полдня бедная женщина крутилась около нашей палаты. Наконец он понял, что объяснений не миновать, охая и вздыхая, поднялся и пошел в коридор. Разговаривали они прямо за дверью, хоть и тихо, но отдельные фразы долетали до меня.
— Понимаешь, этот разведчик, с краю который лежит, как сыч, не спит по ночам. Привык там по ночам шариться. К начальству уже вызывали.
— А чего таиться-то, Вань? Пойдем да скажем: так, мол, и так.
Потом о чем-то бубнил он — я не слушал, я залез под подушку с головой. Пригрелся и задремал. Что было у них дальше, не знаю, но проснулся я от шума: санитарка, вся в слезах, причитая, жаловалась старшей медсестре:
— Женится собирался. У меня ребятишки. Я привела его, сказала им водкой поила из последнего, угощала. А он три дня походил и сбежал. Что я ребятишкам своим скажу?
Старшая медсестра успокаивала ее, что-то ей говорила. Короче говоря, через несколько дней в госпитале состоялся суд чести. Кроме нашей палаты, на нем присутствовали офицеры-врачи. Суд решил просить командующего Харьковским военным округом понизить капитана в звании за аморальное поведение, за то, что он объедал и опивал бедных одиноких женщин.
Капитан пришел в палату перед самым отбоем — дал нам возможность потолковать. А говорили мы долго. И, как ни странно, не о нем. Говорили о ней. Она, конечно, дура. Без сомнения. Но ведь и каждой дуре хочется своего счастья.
Забегая вперед, скажу: когда через полгода глубокой осенью меня выписали из госпиталя и я приехал в Харьков в отдельный полк резерва офицерского состава, то первым, кого там встретил, переступив порог проходной, был наш капитан, уехавший сюда еще два месяца назад. Одной звездочки на погонах у него не хватало — осталось только темное пятнышко. Но он и тут не оставлял своего занятия — втолковывал дежурному на проходной:
— Скажи ей, что, мол, уехал на фронт. Нету, мол, его тут. — И, повернувшись ко мне, пояснил: — Вот дура! Месяц с ней прожил, зарегистрирова. А-а, это ты, младший лейтенант! Явился, значит! И тут не будешь по ночам спать? Будешь следить за мной, да? Воспитывать меня?
— Где штаб? — спросил я у дежурного. — Куда документы сдавать?
Но не утерпел, повернулся к капитану:
— А штамп о регистрации ты, конечно, поставил на продаттестате, так ведь?
Он захохотал.
— А ты откуда знаешь?
— На большее у тебя фантазии не хватит.
И вот тогда я подумал, что война — это не только когда убивают. Нет, не только. Война, оказывается, это еще и такие вот проходимцы. Они тоже убивают. Душу калечат. На всю жизнь».
Чаще, конечно, бывало не так подленько, а, как говорится, по взаимному согласию. Получили, что кому требовалось, и разбежались, легко успокоив себя все тем же — «война все спишет».
Полковник в отставке А.З. Лебединцев вспоминал о том, как жила в канун Победы Москва, где тоже ощущался большой дефицит мужчин. Москвички заранее закупали билеты в театры и ожидали с ними недалеко от входа, предлагая один «лишний» билетик именно военным — предпочтительнее всего майору или капитану.
Знакомились уже в зрительном зале, а еще ближе — на квартирах. Для офицеров-резервистов самыми предпочтительными бывали доноры крови, которые снабжались самым калорийным пайком. За ними шли продавщицы продовольственных магазинов, повара, официантки. Кроме питания, резервисты и обогревались под бочком у своих случайных возлюбленных, так как в общежитиях температура в морозные дни не превышала двух-трех градусов выше нуля, а паек у находившихся в резерве офицеров был более чем скромным.
В своей книге «Наедине с прошлым» Борис Бялик пишет о том, что на фронте ходило большое количество баек, которые назвать анекдотами вряд ли было бы правильно, поскольку все они рассказывались, как истинные истории, с фамилиями действующих лиц и номерами дивизий. И почти всегда рассказчик выступал в роли участника событий, их очевидца или ближайшего приятеля очевидца.
Особенно много баек было на самую больную тему: о тыловых женах, основную часть которых, по словам Бялика, было бы трудно пересказать для печати. Он приводит только две из них — не самые лучшие, но характерные, с некоторыми вынужденными сокращениями.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 15:14

"Про добродетельного офицера"

Энская часть, в которой служил капитан Н. (почему-то в таких историях чаще всего фигурировали капитаны и майоры — наверное, просто потому, что они занимают промежуточное положение между самыми низкими и самыми высокими чинами), оказалась на переформировке в городе М.
В первый же вечер капитан решил пойти в кино — в нормальный кинотеатр с кассой, с незатемненным входом, с фильмами не только на военные темы (на фронте людям, выведенным на сутки из боя, показывали на экране бой, и когда сеанс, прерванный криком «Воздух»!», возобновлялся, с экрана кричали «Воздух!»). Словом, захотелось нашему капитану хлебнуть глоток забытой мирной жизни.
Но над кассой кинотеатра висела дощечка с надписью, которая сначала рассердила, а потом умилила капитана как одна из примет желанного мирного бытия: «Все билеты проданы». Он собирался уйти, когда к нему обратилась довольно молодая и весьма миловидная женщина:
— Я рада, что могу помочь офицеру-фронтовику. У меня как раз случайно лишний билетик.
— Муж не смог пойти? — спросил капитан.
— Муж на фронте, — ответила женщина. — Подругу оставили на заводе на вторую смену.
Капитан поблагодарил, заплатил за билет, и они, мило беседуя, посмотрели «Знак зеро», после чего женщина попросила проводить ее до дома. Ничего предосудительного капитан в этом не увидел, как и в том, что она пригласила его на чашку кофе. Значит, хочет послушать рассказы о фронте, где сейчас сражается ее муж.
Но, приведя его в свою комнату, женщина варить кофе не стала, а быстро разделась и легла на диван, причем глаза ее спрашивали: почему он, чудак, не поступает так же?
Капитан расстегнул ремень, зажал его в правой руке (в разных вариантах этой истории он брал ремень то за пряжку, то за свободный конец, чтобы пряжка сыграла главную роль в сюжете) и стал учить женщину, приговаривая:
— Это — от меня. А это — от твоего мужа. А это — коллективно от всех мужей-фронтовиков.
И будто бы после этого он надел ремень и ушел.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 15:19

Про добродетельную офицерскую жену

Когда майор Н. был направлен с каким-то заданием из действующей армии в глубокий тыл, у него возникла неожиданная возможность заскочить на несколько часов в родной город М., где осталась его молодая жена.
В М. он прибыл ночью и сразу же поспешил по знакомым с детства улицам домой. Он почти бежал и не заметил, как оказался у дверей своей квартиры. Майор позвонил. Двери не открывались. Тогда он стал стучать. За дверями была полная тишина. «Значит, у нее ночная работа», — подумал майор и, грустный, присел на ступеньки лестницы.
Вдруг он вспомнил: у него же есть ключ от квартиры, который заставила его взять с собою на фронт жена! Майор вытряхнул все из полевой сумки — ключ оказался на самом дне, под шомполом от пистолета, бритвенным прибором и штопором. С волнением вставил майор ключ в замочную скважину и отворил двери. В то же мгновение в передней вспыхнул свет. На майора смотрела насмерть перепуганная, дрожащая, в ночной рубашке жена.
— Ваня, это ты? — закричала она и повисла рыдая у него на шее.
Нет сомнений, что майор был бы очень растроган, если бы не заметил, что на вешалке рядом с пальто жены висит новенькая шинель с узкими погончиками. Он снял жену с шеи и шагнул к спальне.
— Что ты, что ты, Ваня! — попыталась удержать его жена. — Ваня, ты не то подумал!..
Но он был уже в комнате. То, что он здесь увидел, лишило его последних остатков рассудительности: в постели, натянув на голову одеяло, лежал человек. Майор вытащил пистолет из кобуры.
Жена поняла, что никакие объяснения и мольбы его уже не остановят. Тогда, в том мгновенном прозрении, которое приходит в минуты смертельной опасности, она сделала единственное, что могло спасти лежащего в постели человека: сдернула с его ног одеяло.
— Ради бога, извини меня, — сказал майор, — и попроси за меня извинения у подруги.
И будто бы потом подруга жены долго не хотела открыть лицо. Впрочем, этому можно поверить: знакомство началось не совсем обычно».
А вот еще, и тоже о войне, любви, преданности, вдребезги — одной серенькой бумажкой — разбитой судьбе и преждевременно, не в бою или плену, оборванной жизни.
«Письмо и.о. командира 10 ОШБ майора Назарова Гаврилово-Посадскому городскому военному комиссариату Ивановской области
10 мая 1945 г.
Прошу срочно возвратить извещение о смерти, высланное нами ошибочно 4.5.45 г. за исходящим № 02 635 на якобы погибшего в боях 30.4.45 г. северо-западнее Берлина рядового Шахова Семена Васильевича для объявления его жене Шаховой Лидии Константиновне, проживающей по адресу: Ивановская обл., г. Гаврилово-Посад, ул. Советская, д. 21,
Как выяснилось только сейчас, Шахов С.В. не погиб в боях 30.4.45 г., а был ранен и отправлен в тыловой госпиталь. Дальнейшая его судьба нам неизвестна, и никакими данными о его смерти мы не располагаем.
Прошу высланное ошибочное извещение о гибели № 02 635 от 4.5.45 г. считать недействительным и возвратить его без промедления».
«Майору Назарову от Гаврилово-Посадского военного комиссариата.
Высланное Вами ошибочное извещение № 02 635 от 4.5.45 г. о гибели рядового Шахова С.В. было получено военкоматом 12 мая и 14 мая вручено его жене Шаховой Л.К.
Спустя четверо суток, 18 мая, гр-ка Шахова в результате нервного потрясения по малодушию покончила жизнь самоубийством.
Для сведения сообщаю, что 23 мая в ее адрес пришло письмо от самого Шахова С.В., который после ранения был эвакуирован в тыл и находится на излечении в госпитале в гор. Саратове.
Ошибочно высланное Вами извещение № 02 635 от 4.5.45 г. возвращаю».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 15:25

Гримасы войны

Война закончилась, но зловонное дыхание ее еще долго висело в воздухе, отравляя души людей, калеча их судьбы, как это произошло с семьей Шаховых, да и не только с ней. Нелегкая доля выпала в личном плане многим женщинам-фронтовичкам и тем девушкам и молодым женщинам, которые были угнаны на работы в Германию и вернулись домой уже после войны.
Одна из женщин-фронтовичек, снайпер, на счету которой были десятки убитых фашистов, рассказывала белорусской писательнице Светлане Алексиевич, что когда она вернулась домой с фронта с двумя орденами Славы и другими боевыми наградами, мать со слезами на глазах попросила ее не жить в семье. Сказала: «У тебя две сестры на выданье, дочка, кто их возьмет, если ты с нами будешь. Скажут люди, чему такая их научит, со всеми мужиками подряд гулять!» И та ушла из дома, стала жить самостоятельно.
Вот еще несколько подобных воспоминаний из книги Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо».
Нина Вишевская, санинструктор: «Моя подруга. Не буду называть ее фамилию, вдруг обидится. Военфельдшер. Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: «Зачем ты порвала?» Она плачет: «А кто бы меня замуж взял?»
Екатерина Санникова, сержант, стрелок: «После войны я жила в коммунальной квартире. Соседки все были с мужьями, обижали меня. Издевались: «Ха-ха-а. Расскажи, как ты там б. с мужиками» В мою кастрюлю с картошкой уксуса нальют. Всыпят ложку соли. Ха-ха-а.
Демобилизовался из армии мой командир. Приехал ко мне, и мы поженились. Записались в загсе, и все. Без свадьбы. А через год он ушел к другой женщине, заведующей нашей фабричной столовой: «От нее духами пахнет, а от тебя тянет сапогами и портянками». Так и живу одна. Никого у меня нет на всем белом свете».
Нина Михай, старший сержант, медсестра: «У нас — комбат и медсестра Люба Силина. Они любили друг друга! Это все видели. Он шел в бой, и она. Говорила, что не простит себе, если он погибнет не на ее глазах, и она не увидит его в последнюю минуту. «Пусть, — хотела, — нас вместе убьют. Одним снарядом накроет». Умирать они собирались вместе или вместе жить.
Наша любовь не делилась на сегодня и на завтра, а было только — сегодня. Каждый знал, что ты любишь сейчас, а через минуту или тебя или этого человека может не быть. На войне все происходило быстрее: и жизнь, и смерть. За несколько лет мы прожили там целую жизнь. Я никогда никому не могла это объяснить. Там — другое время.
В одном бою комбата тяжело ранило, а Любу легко, чуть царапнуло в плечо. И его отправляют в тыл, а она остается. Она уже беременная, и он ей дал письмо: «Езжай к моим родителям. Что бы со мной ни случилось, ты моя жена. И у нас будет наш сын или наша дочь».
Потом Люба мне написала: его родители не приняли ее, и ребенка не признали. А комбат погиб.
Много лет собиралась. Хотела съездить к ней в гости, но так и не получилось. Мы были закадычные подружки. Но далеко ехать — на Алтай. А недавно пришло письмо, что она умерла. Теперь ее сын меня зовет к ней на могилку»
В 1954 году Константин Симонов написал стихотворение, в котором будто бы рассказал о судьбе Любови Силиной — надо полагать, такая была не одна. Стихотворение это так и называется
Сын
Был он немолодой, но бравый;
Шел под пули без долгих сборов,
Наводил мосты, переправы,
Ни на шаг от своих саперов;
И погиб под самым Берлином
На последнем на поле минном,
Не простясь со своей подругой,
Не узнал, что родит ему сына.
И осталась жена в Тамбове.
И осталась в полку сапером
Та, что стала его любовью
В сорок первом, от горя черном;
Та, что думала без загада:
Как там в будущем с ней решится?
Но войну всю прошла с ним рядом,
Не пугаясь жизни лишиться…
Получает жена полковника
Свою пенсию за покойника;
Старший сын работает сам уже,
Даже дочь уже год как замужем…
Но живет еще где-то женщина,
Что звалась фронтовой женой.
Не обещано, не завещано
Ничего только ей одной.
Только ей одной да мальчишке,
Что читает первые книжки,
Что с трудом одет без заплаток
На ее, медсестры, зарплату.
Иногда об отце он слышит,
Что был добрый, храбрый, упрямый,
Но фамилии его не пишет
На тетрадках, купленных мамой.
Он имеет сестру и брата,
Ну а что ему в том добра-то?
Он подарков у них не просит,
Только маму пусть не поносят.
Даже пусть она виновата
Перед кем-то, в чем-то, когда-то,
Но какой ханжа озабочен
Надавать ребенку пощечин?
Сплетней душу ему не троньте!
Мальчик вправе спокойно знать,
Что отец его пал на фронте
И два раза ранена мать.
Есть над койкой его на коврике
Снимок одерской переправы,
Где с покойным отцом полковником
Мама рядом стоит по праву.
Не забывшая, не замужняя,
Никому другому не нужная,
Она молча несет свою муку.
Поцелуй, как встретишь, ей руку!
Современному человеку, наверное, не дано все же понять, что это было. Как менялось отношение человека к жизни, и насколько острее он начинал воспринимать ее, когда в одно мгновение становилось ясно — завтра для него может и не наступить.
Не дано и ладно, это, пожалуй, и хорошо. Нам бы только, умным и образованным — знающим, якобы, чего они не знали — перестать наконец ставить им свои безапелляционные оценки. Сейчас, в тишине и относительном благополучии, определять, что они делали плохо, а что хорошо, нравственно — безнравственно. Нет у нас попросту на то никакого права. И никогда не будет.
Из рассказа фронтовика Светлане Алексиевич:
«Выходили из окружения. Куда ни кинемся — везде немцы. Решаем: утром будем прорываться с боем. Все равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог. Не все, конечно, были способны. Нервы, сами понимаете. Такое дело. Каждый готовился умереть.
Вырвались утром единицы. Мало. Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулеметами. Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашел среди живых. Никогда не встретил».
И еще.
Офицер 192-го отдельного батальона связи А.Н. Невский, Волховский фронт (события происходили во время неожиданного прорыва немцев в 1942 году на одном из участков нашей обороны. — Авт.):
«Командир дивизии и оперативный отдел наконец-то вспомнили о женской снайперской роте. Собственно, из 99 человек личного состава роты лишь трое были зрелыми женщинами: командир, политрук и старшина, остальные — зеленые девчонки. Но эти девчонки представляли собой отлично сколоченную боевую единицу. Они обладали исключительной выдержкой, хладнокровием, мужеством, великолепно владели оружием, были прекрасно физически подготовлены и хорошо обучены снайперскому делу. Роту выдвинули на участок, за который командование дивизии боялось больше всего. Этот участок благоприятствовал наступлению фашистов, но и для нас имел огромное значение, так как был весьма удобен для развития успеха.
Девушки скрытно заняли линию обороны, так что фашисты не заметили выдвижения роты. Едва снайперы успели замаскироваться в складках местности, как немцы бросили против них в психическую атаку батальон пьяных головорезов. С диким воем и криком, с гиканьем и беспорядочной стрельбой лавина фашистов неслась на наших маленьких женщин. Со стороны казалось, что этот смерч сметет все на своем пути. Но наши девчата не дрогнули и достойно встретили врага.
Они подпустили фашистов на 50–100 метров и открыли огонь. Девушки расстреливали в упор зарвавшихся врагов, ни одна пуля не пропала даром. Наступающий батальон был остановлен и обращен в бегство. Девчата бросились в контратаку, уничтожая находившихся во втором эшелоне минометчиков и пулеметчиков, и на плечах фашистов ворвались в их окопы.
Этот успех дал возможность нашим бойцам переломить ход боя в свою пользу. Враг дрогнул и, боясь окружения, начал оставлять захваченные позиции, а в итоге отступил даже из своих окопов. Было взято много пленных и трофеев. Женская снайперская рота в этом бою не потеряла убитыми ни одного человека, четыре девушки были легко ранены. Командующий армией генерал-лейтенант Коровников И.Т. наградил всю роту в полном составе орденами Красной Звезды».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 15:34

По ту сторону

«Если любишь малышку Рози…»
Забота немецких женщин об их сражающихся на Восточном фронте мужьях была порой более чем трогательной. Яркой иллюстрацией этому может служить:
Письмо фельфебелю Курту Хессе 22 июля 1941 г.
Дорогой муженек!
Где ты сейчас находишься, мой родной мальчик?
Как мы понимаем, где-то вблизи Смоленска, о взятии которого было сообщено на прошлой неделе. А может, ты сейчас на отдыхе в самом Смоленске?.. Теперь вам открыта прямая дорога на Москву. В газетах пишут, что вы там будете через две-три недели, не позже середины августа.
Москва — это большой город, где огромное количество проституток, грязных внутри и заразных. Я понимаю, что молодому, здоровому мужчине время от времени необходимо облегчение. В двух посылочках я отправила тебе 3 пирожных, 2 яблока, печенье, пакетик колбасы, сигареты и 20 презервативов. Если любишь меня и малышку Рози, без них ничего не делай. На первое время тебе хватит.
Я рада, что тебе везет и ты здоров и невредим. Лишь бы тебе везло и дальше, как до сих пор. Шлю тебе много приветов и страстных поцелуев. Ты мне снишься натурально каждую ночь, и это самая большая радость в моем ожидании.
Твоя жена Ирма».
Ирма беспокоилась не напрасно. В своем «Дневнике немецкого солдата» Карл Шредер вспоминает, что еще в Польше, перед нападением на Россию число «галантных» больных в стоящих в Люблине немецких частях заметно увеличилось, и в центре города пришлось открыть дополнительный санитарный пункт для кожных или венерических заболеваний.
Солдату вермахта, заполучившему «галантную болезнь», его недавнее приятное «приключение» порой выходило боком, поскольку считалось, что таким образом он подрывает боеспособность армии. Армин Шейдербауер вспоминает, как он, будучи заместителем командира батальона, должен был заняться вопросом, связанным с военно-полевым судом — «наказать одного связного нашего штаба, который заразился венерической болезнью и таким образом ослабил вооруженные силы. Этот обер-ефрейтор, как он мне рассказал, был за три недели до этого выписан из госпиталя в Тильзите. Поездов в сторону фронта не было.
Ночи на соломе в сарае прифронтового КПП он предпочел мягкую постель доступной женщины. Результатом стала гонорея. Ему пришлось вернуться в госпиталь. Так как он был толковым и надежным связным, я постарался уладить это дело без суда, потому что, судя по ситуации в целом, все должно было разрешиться само собой. В противном случае этот парень попал бы в штрафную роту».
И тем не менее, несмотря на угрозу серьезного наказания, количество больных венерическими болезнями немецких солдат продолжало оставаться на довольно высоком уровне, при том, что презервативами их снабжали не только любящие женщины вроде «женушки Ирмы», но и военное ведомство.
Ефрейтор 111-й пехотной дивизии вермахта Гельмут Клаусман вспоминает, как эти «резино-техническое изделия» в мае 1944 года не только помогли ему сохранить здоровье, но и фактически спасли жизнь:
«В живых, судя по всему, остался я один. Очень много было крови, а у меня ни бинта, ничего! И тут я вспомнил, что в кармане френча лежат презервативы. Их нам выдали вместе с другим имуществом. И тогда я из них сделал жгуты, потом разорвал рубаху и из нее сделал тампоны на раны и перетянул их жгутом, а потом, опираясь на винтовку и сломанный сук, стал выбираться».
Причиной же большого количества заполучивших венерические заболевания немецких солдат далеко не всегда была озабоченность сексуальная, зачастую это было связано с совсем иными переживаниями.
«Однажды вечером пришел сержант-медик и спросил, брали ли у нас мазки, — вспоминает о своем пребывании в госпитале в марте 1942 года автор книги «Дорога на Сталинград» рядовой солдат Бенно Цизер.
— Что это, черт побери, значит? — спросил я одного из солдат.
— Ну ты и наивный простак, — ответил он с усмешкой. — Не говори мне, что не замечал, что большинство ребят тут подцепили венерическое заболевание.
— Что за венерическое заболевание? — удивился я.
— Бог мой, триппер, приятель, триппер!
— Это и наполовину не так страшно, — ухмыльнулся другой. — В наши дни это просто шутка. У них есть такая мазь, просто первоклассная; не пройдет и двух недель, как все проходит, но зато имеешь две недели отпуска.
— Ты хочешь сказать, что поскольку он настолько безобиден, то есть смысл подцепить его намеренно?
— Ну конечно, ты просто лопух, если не знаешь! Что ты мне дашь, если я сведу тебя с местной шлюхой, которая абсолютна надежна? Все, что ей нужно, это несколько сигарет, и дело в шляпе. Лучше всего подцепить болезнь как раз перед тем, как тебя собираются выписывать. Только не сообщай об этом в самый первый день, иначе все, что ты получишь, — это инъекции, и все твои страдания будут напрасны.
— Но разве тебя не засадят на три дня в одиночку, если ты сообщишь об этом слишком поздно?
— Конечно, засадят! И ты проведешь три дня в изоляторе, но это значит, на три дня меньше проведешь на фронте».
Воспоминаний о присутствии в боевых порядках вермахта военнослужащих женского пола (санинструкторов, снайперов, связисток и т. д.) автору найти не удалось, хотя в ближайших к фронту тылах немецкой армии они, конечно же, были. В окопах же, как солдатам, так и офицерам вермахта, приходилось довольствоваться только лишь перепиской с оставшимися в фатерлянде женщинами. Письма с фронта и на фронт во многом были похожи на те, что писались на нашей стороне, но порой отличались от них разительно.
Письмо неизвестному солдату. Кенигсберг, 25 июля
1941 г.
«Дорогой неизвестный солдат!
Я пожелала завязать переписку с неизвестным солдатом и узнала номер Вашей полевой почты. Не удивляйтесь, что я не называю Вашего имени, но я его не могу знать, пока Вы мне его не сообщите.
Зовут меня Рут Кее, мне 16 лет, у меня карие глаза, темные волосы и, как говорят, хорошая стройная фигура. Рост 167. Я ученица в большом парфюмерном магазине и зарабатываю достаточно, чтобы самой себя содержать. Я люблю возиться на кухне, люблю маленьких детей и очень люблю танцевать.
Надеюсь, что Вы получите это письмо и тотчас дадите мне ответ. А я пришлю Вам в подарок флакон лучшего вежеталя, чтобы его прекрасный аромат все время напоминал Вам о девушке Рут из Кенигсберга.
Желаю Вам, мой дорогой солдат, застрелить побольше русских, особенно евреев, и получить много наград.
Вам кланяется с родины и горячо ждет Вашего письма Рут Кее».
Унтер-офицеру Герхарду Штребе от Христи Данцинг, 29.06.41 г.
«Дорогой Герхард!
Получила твое последнее письмо. Я не могу более от тебя скрывать — я во время моей поездки на курорт познакомилась с симпатичным и милым молодым человеком (.). При этом ты получишь мое извещение. Дружеский привет шлет тебе Христи».
Письмо унтер-офицера Пауля Бэслера. 21 июля
1941 г.
«Дорогая Дора!
После долгого перерыва могу, наконец, черкнуть тебе несколько строк.
Мы продвигаемся вперед и в начале августа должны быть в Москве. Но вот 14 июля, когда мы были на марше, над нами пролетели русские бомбардировщики, они сбросили бомбы, и позже я узнал, что у нас убило девять человек и еще больше ранило. Не пугайся, дорогая Дора, в числе этих убитых и твой муж Эрих.
Я не знаю, что тебе сказать в утешение. Он был хорошим товарищем, мне самому тяжело, ведь мы с ним два года были вместе в одном батальоне, и я полюбил его как брата. Видно, такова его судьба. И не только его. Мы наступаем, но потери очень большие, русские сейчас сражаются ожесточенно за каждую деревню. То, что было в Польше или во Франции, это просто прогулки по сравнению с тем, что мы сейчас имеем здесь, в России.
Дорогая Дора! Я тебя очень люблю и буду полностью откровенен. Я благодарю тебя за все хорошее, что у нас было, но ты на меня не рассчитывай. Я люблю детей, а у тебя их быть не может. И оставить Эмму с малышкой дочуркой и уйти к тебе, как я раньше обещал, если с Эрихом что-нибудь случится, я не в состоянии. За прошедшую неделю я это обдумывал много раз и вчера решил окончательно. Прости меня, Дора! Я виноват, что не могу выполнить обещание. Прости, ради бога.
Если я вернусь живым и здоровым и ты будешь одинока, и тебе понадобится мужчина, то, если захочешь, мы можем встречаться, как встречались. Но только без каких-нибудь конкретных финансовых и материальных обязательств с моей стороны. Жизнь чертовски вздорожала, я хочу еще сына и содержать тебя не смогу. Думаю, тебе нужно, не теряя времени, устраиваться на работу.
Письмо это прочти и сожги. Так будет лучше. Люблю и целую тебя как прежде.
Твой Пауль».
Конечно, далеко не все немецкие солдаты и офицеры были настолько практичными в отношениях с женщинами, как унтер-офицер Пауль Бэслер. Истинные наследники Шиллера и Гете умели и по-настоящему любить и по-настоящему страдать. Война иссушала души людей, и вновь наполнить их живительной влагой могла только любовь.
«Несколько часов, подобных вечности, и вот уже я радостно обнимаю жену. Позади месяцы ожидания и тяжесть разлуки, — пишет в своих воспоминаниях побывавший в октябре 1942 года в отпуске в Германии командир саперно-штурмового батальона Гельмут Вельц. — Меня встречает настоящая, улыбающаяся жизнь, старый, привычный и дорогой мир. Ведь со мной рядом, наяву, девичьей походкой идет жена и тихонько пожимает мне руку. Я словно пьян. Она тоже.
Лицо ее дышит счастьем оттого, что я рядом, через каждые несколько шагов она бросает на меня сияющий взгляд. Да, я с тобой. Это не сон. Но слова не идут. Война сделала меня настолько грубым и суровым, что я боюсь, как бы не разрушить то, что у меня еще осталось, — последнюю капельку счастья и человеческого тепла. И жена тоже, кажется, чувствует, что резкие контуры суровой действительности должны отойти на второй план в этот час встречи. Я благодарен ей за то, что она ни о чем не спрашивает. Что мог бы я ответить?
Не могу же я уже сегодня рассказать ей, как фельдфебель Рат буквально в мгновение ока погиб вместе с целым взводом! Тени двадцати шести крестов все эти три недели стояли бы между нами, и сам бы я был мертвецом в отпуске, от которого несет могильным холодом. Нет, есть вещи, которые не высказать! Немногие дни, подаренные нам судьбой, пробегут быстро. А потом возвращение на фронт. Туда, где маленький, совсем маленький осколок снаряда может оборвать жизнь. А потому лучше понимать друг друга без слов, не нарушать эту, быть может, последнюю, встречу неосторожными словами. И все-таки между нами остается что-то недосказанное. Но даже оно согревает меня, когда я вспоминаю о холодном металле орудий и мин.
Я вскакиваю. Где запропастился адъютант? 2-я рота уже прибыла?.. Через окно падают косые лучи солнца. Что это за комната? Где я? Осматриваюсь по сторонам. Да, это не сон, я в отпуске, в Бреславле, в гостинице. С наслаждением потягиваюсь. Жена еще спит. Дышит ровно. Лицо ее за эти годы не изменилось. Но мне оно стало почти чужим. Рядом со мной совсем другой человек. Эта женщина так обманчиво похожа на мою жену, да, совсем как она! Но нет, это не может быть она! Меня с ней ничто не связывает. Бьет озноб. Нет, немыслимо! Ведь еще вчера я чувствовал, что она близкий мне человек. А сейчас? Или я заблуждаюсь? Вот одежда, чемоданы, там висят картины, здесь стоит мебель. И все это на своем месте, только я и моя военная форма — мы одни здесь чужие. Я вдруг начинаю чувствовать себя непрошено вторгнувшимся, ненужным, как чужой человек, которому указывают на дверь.
Что с тобой? — На меня с тревогой смотрят глаза, глаза, которые меня согревают. Они зовут меня, они знакомы мне. Это жена. Да, она со мной! В ушах моих звучит ее голос. Я снова дома. Кошмар исчез».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 16:10

Спрос и предложение

Во время войны в Германии женщин, ведших беспорядочную половую жизнь, причисляли к категории так называемых HWG-персон. Женщина, имеющая любовника, в то время как муж находился на фронте, могла быть обвинена в подрыве боеспособности и отправлена «на перевоспитание» в концентрационный лагерь. Однако жизнь, как всегда, брала свое.
Гельмут Вельц вспоминал, как во время своего отпуска на родине он встретился с офицером из своего батальона обер-лейтенантом Виргесом, после тяжелого ранения оставшемся служить в тылу. Вельц спрашивает Виргеса, почему на улицах города несоразмерно много офицеров, как такое возможно. Тот отвечает:
У нас тут в батальоне 50–60 офицеров. А обучением солдат занимаются человек двадцать, не больше. Остальные, как правило, в отпуске. Как только готовится отправка пополнения на Восточный фронт, они сразу вспоминают о всех своих болячках, жалуются на невыносимые боли и ухитряются добиться, что им еще на несколько недель записывают: «Годен только к несению гарнизонной службы». А вечером по этому поводу кутеж.
Двадцатидвухлетний обер-лейтенант в ответ на мои слова, что я хочу взять его с собой на фронт, говорит:
— А чего я там не видел? Грудь у меня и так вся в орденах, а это для меня главное. Довоевать немножко как-нибудь и без меня сумеете.
Потом он рассказывает мне о жизни в гарнизонном городе. Вызванная войной нехватка мужчин для некоторых означает, как он выражается, «выгодную ситуацию в смысле спроса и предложения», а для таких, как он, это магнит, притягивающий их к тылу.
В общем, жизнь шла своим чередом. Гауптфельдфебель Барлей из батальона Армина Шейдербауера получил письмо от соседа с сообщением о том, что гауптфельдфебелю изменяет жена. И ему предоставляется недельный отпуск (!), чтобы съездить домой и разобраться с этим. А некая фройлен 1913 года рождения едет на фронт, имея удостоверение, выданное бургомистром ее города: «По закону о праве наследования и по закону об охране чистоты немецкой крови и немецкой чести обозначенная фройлен может беспрепятственно вступать в брак… если кто-нибудь возьмет ее».
Этот небезынтересный документ приводит в своих записках переводчика «Лицемерие каннибалов» Павел Рафес и далее пишет:
«Удивительно, но в разгар тяжелых боев и отступления немцев к Висле их дивизионная многотиражка публикует статью «Жениться, но на ком?». Иллюстрация: амур с панцерфаустом целится в сердце, прикрытое солдатской пилоткой. Солдат извещают о создании центральной картотеки писем для заключения браков. В ответ на письмо желающего заключить брак высылаются адреса, по которым можно начать переписку. Предложения на все вкусы, тысячи адресов. Уже заключено 2 тыс. браков. «Ты можешь быть уверенным, что найдешь все по своему вкусу!» И тут же старая немецкая поговорка: «Кто живет без детей-не знает горя. Кто умирает без детей — не знает радости».
И еще об одном. Воевавший в 30-й стрелковой дивизии участник штурма Берлина бийчанин Николай Чернышов рассказывал:
— Немцы бросали на защиту города все, что осталось. Помню, был такой полк СС, созданный немцами из женщин. На рукавах их черных эсэсовских мундиров были повязки с надписью: «Отомсти за погибших мужей». И вот этот женский полк фашисты бросили для прорыва на нашем участке наступления. Мы разгадали их замысел, пропустили, а потом отсекли и разбили.
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 16:23

Дорога в ад

Еще в самом начале Второй мировой войны (1 сентября 1939 года. — Авт.) в рамках военного ведомства Третьего рейха было создано специальное министерство, которое занималось контролем и учетом фронтовых публичных домов и проституток. В их число могла попасть не каждая женщина. Чиновники министерства тщательно отбирали кандидатуры для секс-обслуживания солдат и офицеров. Как ни удивительно, по нынешним временам многие немки шли работать в публичные дома исключительно добровольно и из патриотических побуждений, привитых им в «Союзе немецких женщин» и ассоциации немецких девушек «Вера и красота». Именно эти заведения и поставляли идейно подкованных жриц любви в полевые публичные дома.
Работа эта считалась почетной — немецкие девушки искренне считали, что они вносят свою лепту в победу Германии, но весьма нелегкой. Для каждой проститутки были установлены «нормы выработки», причем брались они не с потолка, а научно обосновывались. Для начала немецкие чиновники поделили все бордели по категориям: солдатские, унтер-офицерские (сержантские), фельдфебельские (старшинские) и офицерские.
В солдатских публичных домах (на солдатском жаргоне — Puff) по штату полагалось иметь проституток в соотношении: одна на 100 солдат. Для сержантов эта цифра была снижена до 75. А вот в офицерских одна проститутка обслуживала 50 офицеров. В авиации и флоте, которые в Германии считались привилегированными родами войск, «нормы выработки» были намного меньше. Проститутке, обслуживавшей «железных соколов» Геринга, ежемесячно нужно было принять 60 клиентов, по штату в авиационных полевых госпиталях полагалось иметь одну проститутку на 20 летчиков и одну — на 50 человек наземного обслуживающего персонала.
Война все расширялась и распухала, росла численность германской армии и обслужить всех «нибелунгов» силами только «Веры и красоты» возможности уже не было. Пришлось нацистам пойти на некоторые «идеологические» уступки. 31 июля 1940 года командованием вермахта был подписан приказ о формировании военных борделей. Для многих и многих внешне привлекательных узниц лагерей, просто девушек и молодых женщин, оказавшихся на оккупированной территории, это означало дорогу в ад.
В июне 1941 года после посещения концентрационного лагеря Маутхаузен Генрих Гиммлер распорядился создать там из заключенных публичный дом, который могли бы посещать эсэсовцы. Необходимые для этого проститутки были найдены в лагере Равенсбрюк.
Как правило, больше полугода в концентрационных борделях девушки не протягивали. Кроме лучшего питания, там они получали чисто символическую плату, а традиционный для лагерей тюфяк заменялся нормальной кроватью. В условиях массового голода и высокой смертности многие женщины-заключенные добровольно вызывались на эту «работу». Но это было лишь передышкой, спустя несколько месяцев они обычно возвращались обратно в Равенсбрюк, но уже беременные и, по обыкновению, больные сифилисом. Там их ждал шприц со смертельной инъекцией.
Спустя много лет после войны Хайнц Хегер, бывший узник лагеря Флоссенбург, написал книгу о «плюшевых игрушках» вермахта. Вот лишь небольшой отрывок из его воспоминаний:
«Как-то днем машина, перевозившая дамочек для борделя, проехала через ворота нашего концлагеря, остановилась перед специальным блоком, где проституток уже поджидали с нетерпением потенциальные клиенты. Женщин привезли из женского лагеря, находившегося в Равенсбрюке.
Этих несчастных соблазняла мысль о скором освобождении, надежда на то, что прекратятся жестокости и пытки, и им больше не придется голодать. Они поверили лживым обещаниям своих надсмотрщиков, но их жертва была напрасной: шесть месяцев унижений их человеческого и женского достоинства ничего им не принесли. Правда то, что срок выполнения обязанностей в публичном доме ограничился лишь шестью месяцами. Но свободы эти бедные женщины так и не увидели: вместо освобождения их, полностью обессилевших после 2000 половых сношений, к которым они принуждались, отправили в газовые камеры Освенцима».
Серьезно подходили в Берлине и к сексуальному обслуживанию своих солдат на Восточном фронте. 23 июля 1941 года начальник генерального штаба сухопутных войск Германии делает в своем дневнике следующую запись: «Пока все идет согласно плану. Текущие вопросы, требующие немедленного решения: 1. Лагеря для военнопленных переполнены. Надо увеличить конвойные части. 2. Танкисты требуют новых моторов, но склады пусты. Нужно выделить из резерва. 3. Войска двигаются быстро. Публичные дома не успевают за частями. Начальникам тыловых подразделений снабдить бордели трофейным транспортом».
Осенью 1942 года тему половых сношений в прифронтовой полосе обсуждали Гитлер, Гиммлер и Геринг.
По прикидкам спецслужб, на оккупированных территориях СССР порядка трех миллионов немецких солдат имели интимную связь с местными женщинами. Это грозило рождением огромного числа полукровок. Что могло сохранить арийскую расу? Лишь бордели!
Например, на Украине, в Сталино (нынешний Донецк), борделей было два. Один назывался «Итальянское казино», 18 девиц ублажали союзников немцев — итальянских солдат и офицеров. Второй бордель, предназначенный для немцев, располагался в старейшей гостинице города «Великобритания». Этот публичный дом был официально оформлен через городскую управу и биржу труда в начале 1942 года. В марте в местной газете «Донецкий вестник» появилось объявление о наборе персонала. Всего в борделе трудились в поте лица 26 человек. У немцев было много способов привлечь местных женщин к работе, главной приманкой служили деньги и еда. Уборщица здесь получала 250 рублей (советский рубль ходил на оккупированной территории наравне с маркой по курсу 10: 1), врач и бухгалтер — по 900 рублей, а сами труженицы постели зарабатывали примерно по 500 рублей в неделю.
В своей книге «Разные дни войны» (дневники писателя) Константин Симонов приводит рассказ лейтенанта НКВД, услышанный им в начале января 1942 года в только что временно освобожденной от фашистов Ялте:
«Немцы две недели назад, к Новому году, открыли откровенную вербовку в публичный дом, — говорил лейтенант. — Просто предложили добровольно туда записывать. Так вот у меня документы из магистратуры есть. Оказались такие женщины, которые подали туда заявления. Публичный дом немцы не успели открыть — мы помешали. А заявления у меня. Ну что теперь делать с этими бабами? Пострелять их за это нельзя, не за что, а посадить. Ну, допустим, посадить, а что потом с ними делать»
Однако далеко не всегда контингент борделей вермахта набирался по добровольным заявлениям восточных женщин, бывало и совсем по-другому, говоря просто, по-скотски.
В автобиографической книге «В фашистском концлагере» Сергей Голубев пишет о том, как это делалось в Рославльском лагере для перемещенных лиц, где перед отправкой в Германию находилось население, вывезенное фашистами из зон действия партизанских отрядов. Отрывок из его воспоминаний, посвященный этим событиям, стоит привести полностью.
«Однажды на пересыльный пункт пришла большая группа немцев, среди которой выделялся подполковник, затянутый желтыми ремнями, в ярко начищенных сапогах, в замшевых перчатках, со стеком в руке. Он важно ходил по лагерю, играя стеком. Офицеры его свиты внимательно рассматривали людей и отбирали молодых девушек.
Подойдут к группе, заметят сравнительно хорошо сложенную девушку или женщину, сейчас же выведут ее. Тут же производили осмотр. Осмотрят со всех сторон, заставят открыть рот, потрогают своими грязными пальцами зубы, ощупают грудь, мышцы на руках, на ногах, попробуют упругость бедер и все время что-то оживленно лопочут на своем языке.
Если девушка отвечала их требованиям, ее отводили в сторону и тут же сажали на машину, закрытую со всех сторон. Ни плач разлученных людей, ни просьбы — ничего не помогало.
Среди переселенцев своей неутомимой энергией отличалась одна девочка лет 15. В лагерь она попала с матерью, бабушкой лет 70 да двумя младшими сестренками. Мать болела и не могла даже подняться. Все лежало на девочке-подростке. И она как-то успевала и мать горячей водой напоить, и бабушку накормить, и о сестренках позаботиться. Но Вера — так звали девочку — не унывала. Ей помогали и пленные. Старался помочь ей и Бражников (лагерный врач). Под предлогом болезни матери он отстоял Веру от посылки в Германию и добился того, что ей уже выписали проходное свидетельство для отправки в Мстиславль на поселение. Ждали только попутную машину.
И вдруг ее увидел подполковник.
— Ком, ком! — закричал фашистский офицер и начал манить Веру пальцем к себе. Поняв, что зовут ее, она подошла к группе немцев. Один из фашистов схватил подростка, снял с нее шубку и перед группой немцев предстала по существу еще девочка: с растрепанными косичками, с еле заметными очертаниями грудей, еще не развитых по-настоящему, в коротеньком платьице. Девочка заплакала и стала что-то объяснять.
Немцы, не обращая внимания на плач, ощупали ее всю и закричали: «Гут! гут!». Фашистский подполковник бросил несколько слов солдату, и тот потащил ее к машине. Вера отчаянно закричала, обхватив голову руками. Подошел Бражников и обратил внимание подполковника на тяжелое положение семьи Веры и попросил не трогать ее. Но подполковник досадливо отмахнулся от него, что-то отрывисто выкрикнул, как бы недовольно пролаял по-собачьи. Бражников отправился к начальнику пункта и пытался убедить его в бесчеловечности поступка. Но тот беспомощно развел руками и заявил:
— Комиссионные деньги уже получены. Бесполезно протестовать.
Потом Бражников выяснил, что фашистские офицеры комплектовали для своих солдат дом терпимости. Вера была куплена туда же. Дом терпимости — коммерческое предприятие, а подполковник являлся одним из его пайщиков и, надо думать, получал немалый доход от такого заведения.
Протесты, просьбы обреченных — ничего не помогало. Веру и многих ей подобных немцы отдавали на утеху солдатам. Вот как вели себя фашистские мерзавцы в Рославльском лагере весной 1943 года! Так не всякий колонизатор вел себя в начале XVII или XVIII века в завоеванных странах».
Бордели в крупных городах северо-запада России, как правило, располагались в небольших двухэтажных домах, где посменно работали от 20 до 30 девушек. В день одна обслуживала до нескольких десятков военнослужащих.
Публичные дома пользовались небывалой популярностью у немцев. «В иной день у крыльца выстраивались длинные очереди», — писал один из нацистов в своем дневнике.
За сексуальные услуги женщины чаще всего получали натуральную оплату. Например, немецкие клиенты банно-прачечного комбината в Марево Новгородской области частенько баловали возлюбленных славянок в «бордель-хаусах» шоколадными конфетами, что тогда было почти гастрономическим чудом. Денег девушки обычно не брали. Буханка хлеба — плата гораздо более щедрая, чем быстро обесценивающиеся рубли.
Как и все остальные коммерческие предприятия, занятие проституцией на оккупированной территории немцы сразу же поставили на официальную основу. Примером тому может служить изданное 19 сентября 1942 года комендантом Курска генерал-майором Марселем «Предписание для упорядочения проституции в г. Курске».
Там говорилось:
«1. Список проституток.
Проституцией могут заниматься только женщины, состоящие в списках проституток, имеющие контрольную карточку и регулярно проходящие осмотр у специального врача на венерические болезни.
Лица, предполагающие заниматься проституцией, должны регистрироваться для занесения в список проституток в отделе Службы порядка г. Курска. Занесение в список проституток может произойти лишь после того, как соответствующий военный врач (санитарный офицер), к которому проститутка должна быть направлена, дает на это разрешение. Вычеркивание из списка также может произойти только с разрешения соответствующего врача.
После занесения в список проституток последняя получает через отдел Службы порядка контрольную карточку.
2. Проститутка должна при выполнении своего промысла придерживаться следующих предписаний:
а). заниматься своим промыслом только в своей квартире, которая должна быть зарегистрирована ею в Жилищной конторе и в отделе Службы порядка;
б). прибить вывеску к своей квартире по указанию соответствующего врача на видном месте;
в). не имеет права покидать свой район города;
г) всякое привлечение и вербовка на улицах и в общественных местах запрещена;
д) проститутка должна неукоснительно выполнять указания соответствующего врача, в особенности регулярно и точно являться в указанные сроки на обследования;
е) половые сношения без резиновых предохранителей запрещены;
ж) у проституток, которым соответствующий врач запретил половые сношения, должны быть прибиты на их квартирах особые объявления отдела Службы порядка с указанием на этот запрет.
3. Наказания.
1. Смертью караются:
Женщины, заражающие немцев или лиц союзных наций венерической болезнью, несмотря на то, что они перед половым сношением не знали о своей венерической болезни.
Тому же наказанию подвергается проститутка, которая имеет сношение с немцем или лицом союзной нации без резинового предохранителя и заражает его.
Венерическая болезнь подразумевается и тогда, когда этой женщине запрещены половые сношения соответствующим врачом.
2.. Принудительными работами в лагере сроком до 4-х лет караются:
Женщины, имеющие половые сношения с немцами или лицами союзных наций, хотя они сами знают или предполагают, что они больны венерической болезнью.
з). Принудительными работами в лагере сроком не менее 6 месяцев караются:
а) женщины, занимающиеся проституцией не будучи занесенными в список проституток;
б) лица, предоставляющие помещение для занятия проституцией вне собственной квартиры проститутки.
4. Принудительными работами в лагере сроком не менее 1 месяца караются:
проститутки, не выполняющие данное предписание, разработанное для их промысла».
Самый известный во время немецкой оккупации публичный дом в Курске располагался в здании гостиницы напротив Центрального рынка. Основная клиентура — рядовые рейха. Офицеры же брали на содержание местных девушек. Один немецкий солдат вспомнил: «Стоя на посту, вдруг услышал жуткие вопли из дома моего командира. Забежал в здание и увидел такую картину: стоит офицер с тростью или плеткой в руках. Перед ним на столе привязана обнаженная девушка, вся в крови, на вид лет 14. Командир, увидев меня, рассмеялся и предложил присоединиться к развлечению. Я отказался, но всю ночь из дома доносились крики».
Непосредственно за войсками двигались лишь солдатские и унтер-офицерские (сержантские) публичные дома. Они размещались в деревушках или городке неподалеку от части, куда солдат и получал увольнительную. Тем же офицерам, которым нельзя было далеко отлучаться, проституток доставляли на дом. А солдаты и сержанты к увольнительной получали специальный талончик-пропуск: для рядового состава он был голубого цвета, для сержантского — розового.
Их выдавали по строгому списку, а перед походом к даме солдата обязательно осматривал врач подразделения, дабы не допустить заражения девочек очень распространенными среди солдат кожными и грибковыми заболеваниями. По различным причинам (смущение, неопытность, моральные принципы) некоторые солдаты хоть и получали положенный талончик, но в бордель не шли. Поэтому среди солдат процветал бартер — ловеласы выменивали талончики в обмен на сигареты, шнапс, брюквенный мармелад. А талончики были именные. Любителям лишний раз оторваться приходилось исправлять фамилии, подделывать подписи, переодеваться. Но это уже была чистой воды самоволка. И нередко за самовольную отлучку в публичный дом солдата судили и отправляли в штрафную роту.
В своих «Записках переводчика дивизионной разведки» Павел Рафес сообщает о том, что: «В пасхальную ночь (на 25 апреля 1943 года) разведчики привели двух ефрейторов: Вернера Чалера и Иозефа Иорданса. Тупые парни. Они только прибыли на Донец из Франции. Их взяли спящими в блиндаже. Среди их документов два билетика с датами 23 и 24 марта и женскими именами. Билетики дают после выхода из публичного дома. «Всего 3 марки за раз» На билетиках читаю: «Каждый солдат должен сохранить билет в собственных интересах, чтобы в случае заболевания предъявить врачу». Вместе с этими билетиками лежат письма родителей, сестры, фото невесты».
По воспоминаниям очевидцев, в «восточных» борделях немецкие солдаты могли только мечтать об обстановке и гигиенических стандартах публичных домов Франции и Голландии. «Там везде отвратительно воняло: пот, духи, сперма, моча. Все это превращалось в многосоставный запах жадности. Его не отбивал никакой парфюм. Нередко на месте выдавались зажимы для носа».
Лидия Осипова, оккупированный нацистами Павловск (под Ленинградом), июль 1942 года:
«Никакой культурной жизни нет. Только школа, в которой учится разная мелочь. Нет, имеется одно «культурное» учреждение. Публичный дом для немецких солдат. Обслуживают его русские девушки по назначению коменданта. Благоустроенный публичный дом, организованный совершенно официально — это что-то совершенно не влезающее в русские понятия. У большевиков была подпольная проституция, но официально она строго каралась, и население привыкло к тому, что проституция — преступление. Здесь же заведует этим домом одна вполне приличная русская женщина. И не только заведует, но и благодарит бога за такую «работу». И она сыта, и семья ее сыта.
И никакие, кажется, немцы не освободители, а такая же сволочь»
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 16:29

Немецкие «куколки»

Хоть мы были ППЖ,
Просим извинения,
А фашистским вертихвосткам
Не видать прощения.
(Из военного фольклора)

«Я был гостем капитана Кригля, командира прославленного строительного батальона, — вспоминает Армин Шейдербауер о своем посещении летом 1943 года под Смоленском немецкого офицера, руководящего строительством оборонительных сооружений, на которое были согнаны русские женщины и подростки. — Он жил один в маленьком домике. У него не было ординарца, и его обслуживала местная женщина. Вера была приятной и интеллигентной чертежницей из Белостока. Она не скрывала своих большевистских убеждений и свою веру в победу Советского Союза. Но это не мешало ей жить с Криглем, которому было за сорок, как жене с мужем. У нее было пухлое лицо, красные щеки, большая грудь, и она всегда была в хорошем настроении. Даже если она и притворялась, то все равно в ее положении у нее были все причины радоваться, поскольку единственная работа, которая от нее требовалась, заключалась в уходе за капитаном Криглем.
Не только я, но и находившийся вместе со мной местный командир, мы оба были поражены бессовестной откровенностью, с которой Кригль пренебрегал понятиями чистой жизни и супружеской верности. Более того, то же самое происходило и с его подчиненными. Гражданские лица, исключительно женщины и подростки, не содержались под охраной. За ними просто присматривали музыканты полкового оркестра. Я слышал, что у каждого из этих фельдфебелей и унтер-офицеров, военных музыкантов на действительной службе, была своя «жена» из женщин-работниц. Отрезвляющим фактом стало для меня то, что даже у нас имелась роскошь в тылу и что эти «этапные свиньи», оставившие такой глубокий след в литературе о первой мировой войне, еще не были изничтожены духом новой Германии».
Ефрейтор Гельмут Клаусман вспоминал, что на Украине, где их встречали «почти как освободителей», украинские девушки легко заводили романы с немцами. «В Белоруссии и России это было большой редкостью».
В принципе, связи немецких военнослужащих с женщинами на оккупированной территории начальство должно было строго пресекать. В гестапо существовал даже специальный отдел «этнического сообщества и здравоохранения». В его функции входил контроль «за семенным фондом рейха», и солдата, пойманного на «преступном разбазаривании» этого самого фонда могли отправить в концентрационный лагерь. Армин Шейдербауер пишет, что его даже во время нахождения на переднем крае обязывали в этом плане проводить воспитательную работу со своими подчиненными. В частности, читать им лекции на тему «Солдат и женщина другой расы». Но, как уже не раз говорилось, жизнь брала свое.
Очень часто, вступая в связь с солдатом или офицером вражеской армии, женщина делала это из самых банальных соображений — на разоренной войной земле нужно было что-то есть самой и кормить детей. Генрих Метельман вспоминал, что зимой 1942–43 годов в станице Морозовской неподалеку от Сталинграда население голодало очень сильно, и «случалось, что женщины помоложе предлагали за краюху хлеба даже себя».
В годы войны на мотив знаменитой «Катюши» пели, случалось, песню и такого содержания:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой,
А в зеленом садике Катюшу
Целовал фельдфебель пожилой.
Позабыла прошлое Катюша,
Письма Вани в печке все сожгла,
По соседству из немецкой кухни
Старикашку-повара нашла.
Приносил ей повар ежедневно
Корки хлеба, шпик и колбасу.
А за это милая Катюша
Отдавалась частенько ему.
Впрочем, меркантильные интересы могли совпадать и с чисто плотским влечением отвыкшей от мужской ласки (а то и вовсе не знавшей ее) женщины, а порой и перерастать в определенной степени лирические отношения.
«Парадоксально чем больше девушка пользуется успехом у немцев, тем больше она сама как будто привязывается к какому-нибудь гансу или фрицу, тем большая тоска у ней по дому и по прошлому. А что не все «кралечки» только продаются за хлеб и за солдатский суп, это совершенная истина. Цинично продающихся весьма небольшой процент. И какие бывают крепкие и трогательные романы среди них, — пишет в своем «оккупированном» дневнике Лидия Осипова (Павловск, 1942 год). Но чуть ниже «выдает» следующее: — Немцы, несмотря на свою сентиментальность, очень грубы с женщинами. Они любят устраивать подобие семейной жизни со своими подругами, но по существу — эгоисты и хамы с ними. А в «компании» они заставляют девушек чистить за собой уборные и с наслаждением и издевательством загаживают все. Немцу ничего не стоит ударить женщину.
Испанцы — страсть, наскок и подлинное уважение к женщине. Они могут очень легко и просто из ревности зарезать свою подругу, никогда не ударят.
Все немецкие кралечки немедленно перекинулись от немцев к испанцам. И испанцы тоже проявляют большую нежность и привязанность к русским девушкам. Между ними и немцами ненависть, которая теперь еще подогревается соперничеством у женщин. Испанцы получают два пайка. Один от немецкой армии, другой — от своего правительства и раздают излишки населению. Население немедленно оценило все испанское добродушие и немедленно привязалось к испанцам так, как никогда не могло бы привязаться к немцам».
Побывавший в освобожденной от фашистов Луге Павел Лукницкий писал в своем «фронтовом дневнике»:
«В Луге среди молодых женщин есть немало таких, которые работали на немцев, очевидно, жили с ними. Этих женщин легко узнать: одежда немецкая, обувь немецкая; есть беременные, есть родившие. Презрение к ним все выражают единодушно и резко. Общественное осуждение их аморальности и антипатриотизма — справедливо и необходимо. Но при разборе дел судить в согласии с уголовным кодексом следует только выявленных предательниц».
Уголовный кодекс того времени, действительно, не предусматривал наказания девушке или женщине за сожительство с военнослужащим вражеской армии и, насколько известно автору, судебных приговоров по таким «делам» не было. Но вот отвечать во внесудебном порядке за свои «развлечения» вертихвосткам порой все-таки приходилось.
«Население городов оказалось менее стойким, чем деревень, в деревне нравы строже, и с общественным суждением там каждый считается. В партизанской столовой, на Лесной улице, были устроены танцы, — продолжает запись в своем дневнике о пребывании в освобожденной от врага Луге Павел Лукницкий. — Собрались бойцы воинской части, пригласили партизан. Но едва в зале появились лужские девицы, произошел скандал. Партизаны возмутились:
— Не танцевать с ними! Партизанки и красноармейки пусть танцуют, а этих немецких куколок — выгнать!»
В зале нашелся кто-то, попытавшийся возразить: «Неудобно, барышни приглашенные».
Но скандал только усилился, и лужским девицам пришлось оставить своих партнеров: одни ушли, другие сидели молча, сконфуженные, не поднимая на мужчин глаз»
А бывало, что хлестало нацистских «кралечек» и «куколок» и похлеще. В своих «Записках командира штрафного батальона» воевавший на Волховском фронте Михаил Сукнев пишет: «Фрицы давали нам передышки в свои католические праздники. Тогда на нас за сутки — ни одного выстрела. У противника шла гульба, к нам доносился только визг женщин под губные гармошки. За ручьем в лесу — настоящий содом».
Содом этот так подействовал на нервы Сукневу, что он уговорил артиллерийского лейтенанта-наблюдателя дать залп катюшами по немецким блиндажам. «Там же женщины», — заметил молоденький лейтенант. «Там не женщины, а продажные стервы, фашистские подстилки!» — гневно ответствовал комбат. И залп дали, причем очень точный. «С той стороны слышались крики, стоны, валил густой дым от горящих блиндажей и леса. Фашисты открыли ответный огонь».
Надо отметить, что общение с русскими женщинами далеко не всегда оставляло у немецких военнослужащих понятную радость, но заканчивалось порой весьма печально. И не венерические болезни были здесь главной опасностью. Как уже говорилось, многие солдаты вермахта ничего не имели против того, чтобы подцепить гонорею или триппер и несколько месяцев перекантоваться в тылу, — все лучше, чем идти под пули красноармейцев и партизан. Получалось настоящее сочетание приятного с не очень приятным, но зато полезным. Однако именно встреча с русской девушкой нередко заканчивалась для немца партизанской пулей.
Вот несколько строк из приказа от 27 декабря 1943 года тыловым частям группы армий «Центр»: «Два начальника обоза одного саперного батальона познакомились в Могилеве с двумя русскими девушками, они пошли к девушкам по их приглашению и во время танцев были убиты четырьмя русскими в гражданском и лишены своего оружия. Следствие показало, что девушки вместе с русскими мужчинами намеревались уйти к бандам и таким путем хотели приобрести себе оружие».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 16:33

В преддверии Победы

Разговоры о том, что солдаты Красной армии в Восточной Пруссии и Берлине, скажем так, не всегда были гуманны в обращении с гражданским населением, в ФРГ почти никогда не угасали. (Впервые цифры о возможном числе изнасилованных немок в столице — от 20 до 100 тысяч — появились в 1965 году в книге «Die Russen in Berlin» Эриха Куби.) В России об этом заговорили лишь в последние годы. И особенно в связи с одной публикацией английского историка Энтони Бивора, где он утверждает, что красноармейцы на территории Германии изнасиловали 2 млн женщин. В одном только Берлине их жертвами стали якобы 130 тысяч немок, из которых десять тысяч после этого умерли от болезней и последствий насилия или покончили жизнь самоубийством.
В том, что немок в Германии, а также женщин в других странах, куда вошла в 1944–45 годах Красная армия, ее бойцы и офицеры насиловали либо принуждали вступать с ними в интимную связь, сомнений, конечно же нет. Это происходило во многих местах (кстати сказать, как и при всех войнах, которые сами по себе — широкомасштабное насилие. — Авт.).
Милован Джилас, занимавший во время войны пост главы югославской военной миссии в Москве, в своей книге «Беседы со Сталиным» пишет, что жаловался советскому диктатору на зверства, совершаемые советскими войсками в Югославии. Сталин ответил: «Как вы не понимаете, что солдат, прошедший тысячи километров через кровь и огонь, может повеселиться с женщиной или взять пустячок на память?».
«Повеселиться» и «пустячок» нацистская пропагандистская машина в лице ее лидера доктора Геббельса подавала следующим образом: «В лице советских солдат мы имеем дело со степными подонками. В отдельных деревнях и городах бесчисленным изнасилованиям подверглись все женщины в возрасте от 10 до 70 лет. Кажется, что все это делается по приказу сверху, так как в поведении советской солдатни можно усмотреть явную систему» (это как: изнасиловал 10 немецких фрау и фройлен — медаль, нет — трибунал? — Авт.).
Энтони Бивор через много лет после кончины главного пропагандиста нацистской Германии добавляет красок: «Образ солдат с горящими факелами (!) над лицами женщин, укрывшихся в бункере, выбирающих себе жертвы, характерен для всех советских армий (в общей сложности более 2,5 млн человек. — Авт.), действовавших в Берлинской операции».
Не приходилось встречаться со «знатоком» боев в Берлине Энтони Бивором, но вот нескольких из тех советских солдат, кому довелось сражаться там в апреле и первых днях мая 1945 года, приходилось знать и много с ними общаться. Прошедший от Сталинграда до Берлина участник Парада Победы яровчанин Иван Лубинец свой второй орден Славы получил за уничтоженный им 1 мая 1945 года вражеский пулемет установленный в одном из берлинских подвалов. По словам Ивана Григорьевича, участвовавшего и в обороне Сталинграда, и в Курской битве, форсировании Вислы и Одера, таких накаленных, полных ожесточения и фактически беспрерывных боев, как в столице Третьего рейха, он за всю свою войну и не припомнит. Так что ему и его товарищам по оружию лазить по подвалам «с горящими факелами» просто некогда было.
Оценивая поведение советских солдат, военный историк Олег Ржешевский пишет:
«Страна за четыре года войны и оккупации потеряла более 26 млн человек убитыми на фронтах, расстрелянными и замученными в плену, отравленными в газовых камерах, погибшими в результате бомбардировок, артобстрелов, непосильных работ и террора на временно оккупированной территории страны, не говоря уже о косвенных потерях. Десятки миллионов остались без крова. Трагедия, ужас пришли в каждую советскую семью, и ярости солдат и офицеров, вступивших с боями на вражескую землю, не было предела.
Лавина мести могла захлестнуть Германию, однако этого не произошло. Бесчинства над местным населением — убийства, грабежи, насилия над женщинами, совершаемые военнослужащими Красной армии и других союзных армий, в том числе США и Великобритании, приняли весной 1945 г. тревожные масштабы. Но большинство солдат и офицеров советской и других союзных армий проявили гуманное отношение к мирным жителям. В различных районах, куда вступала Красная армия, ее отношения с населением складывались неоднозначно. Предотвратить насилие не удалось, но его сумели сдержать, а затем и свести до минимума».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyВт 14 Май 2019 - 16:40

И тем не менее

В своей книге «Женщина и война» оказавшаяся в конце 1944 года в находящемся несколько месяцев на линии боев небольшом венгерском городке Алэн Польц описывает на собственном примере, что означает выражение «дерут, как сидоровых коз»:
«Ночью к нам ворвался целый отряд, тогда нас повалили на пол, было темно и холодно, вокруг стреляли. В памяти осталась картина: вокруг меня сидят на корточках восемь-десять русских солдат, и каждый по очереди ложится на меня. Они установили норму — сколько минут на каждого. Смотрели на наручные часы, то и дело зажигали спички, у одного даже была зажигалка — следили за временем. Поторапливали друг друга. Один спросил: «Добре работа?».
Я лежала не двигаясь. Думала, не выживу. Конечно, от этого не умирают. Если только не ломается позвоночник, но и тогда умираешь не сразу».
Артиллерист Семен Соболев, город Ньирбатор, Венгрия:
«Пока шофера заправляли автомашины, бывшие тут солдаты побежали собирать разбредшихся трофейщи-ков другого типа — тех, кто в конце войны, не дотерпевши, стали печальными жертвами Венеры.
Спустился в подвал, длинный, темный. В дальней его половине, будто на вокзале, сидели люди — гражданские жертвы войны. Видно, попрятались от бомбежек, от артобстрелов. Справа в углу луч фонарика выхватил полураздетую девушку в импровизированной постели, а рядом нашего разведчика, теперь фамилии его не помню, оправляющего свою одежду. За его постоянное мародерство его не любили все солдаты дивизиона. Он уже кончил свое дело.
— Хочешь? — спросил он меня, кивнув на девушку, и начал расхваливать ее прелести. Венгерка по жестам, видимо, поняла его предложения, ухватившись за его руку и, приникнув к нему, запричитала:
— Нинч! Нинч! Нинч! (нет, нет, нет), — в смысле — уж лучше один, чем кто-то еще, еще и еще.
О война! До какого падения нравов ты доводишь людей?!
— Ну ты и циник! — процедил я брезгливо. — Команда — сбор!
И пошел к выходу. Очень скоро я с удовольствием вспомнил свою брезгливость и выдержку, когда нескольких солдат, в том числе и этот, были отправлены в медсанбат лечиться от гонореи».
Вспоминая о своем дальнейшем пребывании в Венгрии, уже после Победы, летом 1945 года в небольшом селе Энеш около города Дьер, Соболев напишет: «Жители все еще чувствовали подчиненное положение перед армией победителей. Хотя солдаты и офицеры вели себя с населением очень корректно, допуская, однако одну «мелочь» — жены хозяев, где квартировали наши офицеры, как правило, были любовницами своих постояльцев, и это терпеливо сносили их мужья».
В то же время, по многочисленным воспоминаниям и наших военнослужащих, и женщин на тех территориях, куда ступила «нога» Красной армии, интимные отношения между «завоевателями» и «завоеванными» в большинстве случаев складывались без всякого насилия.
Виктор Залгаллер:
«Днем 2 мая в Бергене мы выбрали подвал, куда, пока на телефоны, приняли взятые линии. Вблизи города есть где-то лагерь русских перемещенных лиц. По улице идет оборванный ребенок из этого лагеря. Стучусь в дом напротив. «У вас есть дети?» — «Да». — «Оденьте этого ребенка». Одевают.
Потом пошел в этот же дом. «Вы можете сварить мне еду? У меня с собой курица». — «Подымитесь наверх». На втором этаже в мансарде живет симпатичная молодая женщина с 3–4 месячным ребенком. Беженка из Берлина. «Как вас зовут?» — «Лени». Она взялась сварить обед. Ее полное имя Елена-Тамара Барлебен. Отец немец, мать армянка. Она года на три старше меня. Родилась на Кавказе, где отец работал по контракту. Из Берлина попала в Бреслау, потом — на Рюген. Муж был владельцем магазинов, сына зовут Иоахим. Принесенная мною кура подана в фарфоровой вазе, обедаем вдвоем. Пришел я сюда есть и назавтра, и остался ночевать. Мне 25 лет, и мне впервые так хорошо с женщиной.
Лени, толкая коляску, пришла в Путбус, чтобы меня найти, и со смехом сказала: «Если у тебя будет другая, я тебе глаза выцарапаю».
Пришел приказ немецким беженцам возвращаться по домам. Лени выкопала в саду свой узелок и на прощание надела мне золотое кольцо и подарила фотоаппарат «Цейс-Икон». Им я снял фронтовых друзей. Кадрики 4,5х6. Я дал Лени на дорогу манной крупы для ее ребенка и свиной окорок, который она тут же с немецкой аккуратностью превратила в консервы».
Как писал Владимир Богомолов: «В те дни в ходу рассказы о том, как наш солдат зашел в немецкую квартиру, попросил напиться, а немка едва его завидела, легла на диван и сняла трико».
Ну это, наверное, уже перебор и больше похоже на анекдот, но истории любовные в весенние дни 1945 года действительно случались, и порой более чем занимательные. Так, в донесении начальника политотдела 47-й армии полковника Калашникова в вышестоящие инстанции говорится:
«Командир взвода автоматчиков дивизии старшина Шумейко, уже после ознакомления под расписку с директивой 11 072, имел с местной жительницей немкой Эммой Куперт, 32 лет, половое сношение продолжительностью более суток, причем зашедшему к ней в дом с проверкой патрулю Куперт пыталась выдать старшину Шумейко, находившегося в шелковом белье под одеялом, за своего мужа, от рождения глухонемого и потому освобожденного от службы в немецкой армии. Однако старшим патруля Шумейко был опознан и доставлен в часть.
Соцдемографические данные: Шумейко Андрей Иванович, 1918 г.р., урож. г. Барнаула, украинец, б/п, образование 6 кл., в плену, окружении и под оккупацией не был, в РККА с 1939 года, имеет легкое ранение, награжден орденом Красной Звезды.
В связи с нездоровыми высказываниями и для предотвращения панибратских половых связей с женской половиной населения противника партполитаппаратом частей проводится с личным составом большая разъяснительная работа».
Те же красноармейцы, кто не был, как старшина Шумейко, призваны в армию из далекой от войны Сибири или других таких же регионов страны, а являлись жителями еще недавно оккупированных фашистами территорий нашей Родины, к какой-нибудь другой эмме куперт относились менее ласково.
Из открытых высказываний бойцов 47-й армии РККА (по политдонесению):
«Рядовой Никулынин из 996-го отдельного батальона связи сказал: «Немцы у нас жгли, грабили и насиловали наших женщин, а здесь, в Германии, нам ничего нельзя сделать, даже немку нельзя пощупать».
Старшина 4-й батареи Гольденберг заявил: «Почему не разрешают иметь половые сношения с немками, ведь немецкие солдаты насиловали наших женщин!»
Красноармеец Морозов А.П., шофер: «Надо сурово карать за коллективное изнасилование. В Германии голод, и немки сами охотно будут отдавать себя за хлеб. Таким образом, связь с немками может быть и без изнасилования».
Красноармеец Марин: «В Красной армии много молодых прошло 4 года войны, будем еще несколько месяцев стоять гарнизоном. Надо учитывать человеческую природу. Я привык жить с женой. Ясно, что будут связи с немками. Они ничего не имеют против связи в одиночку и соглашаются вполне, если с ними поговорить и договориться. Коллективного изнасилования из чувства мести не должно быть».
Красноармеец Тришкин В.П.: «Мне непонятно, почему за немок такое наказание. Одиночного сожительства не надо запрещать».
Красноармеец Дубцов: «Немцы калечили наших женщин. Почему же мы не можем им ответить за это? Коллективного насилия допускать не следует, но одиночную связь запрещать нельзя. У меня брат без ноги. Он инвалид Отечественной войны. Я приеду к нему после окончания войны. Он меня спросит: попробовал ли ты немок? Как же я ему, инвалиду, скажу, что боялся это сделать? Какой позор будет для меня в деревне. Все немки развратны. Они ничего не имеют против того, чтобы с ними спали, но спать должен один. Это не будет позорить чести наших солдат. Связь надо иметь такую, чтобы немки не прыгали и кричали, а по согласию».
Красноармеец комендантской роты Управления Пинчук, член ВЛКСМ: «У меня немцы убили мать, отца, сестру. Как же я буду после этого связываться с немкой? Немка — это тварь, это мать, сестра людоеда, зверя, и к ней надо относиться с презрением и ненавистью».
Красноармеец-стрелок Макаренко, после того как ему разъяснили недопустимость мародерства, грубого отношения к немцам, в гневе заявил: «Вас много сейчас здесь найдется указывать, на передовой надо было воевать, пробыть там все время, и тогда бы вы узнали, кто такие немцы и как к ним относиться».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyСр 15 Май 2019 - 17:16

Двойные стандарты

Много, наверное, повидал красноармеец-стрелок Макаренко, если после зачитывания приказа, нарушение которого грозило трибуналом, а вместе с ним и сроком заключения, не стал тем не менее скрывать своих чувств. А чувства эти у миллионов наших бойцов к концу третьего года войны были очень сильными и основывались не на пустом месте. Но следующие строки написаны вовсе не для того, чтобы оправдать одетых в форму солдат и командиров Красной армии убийц и насильников — они как были ими, так и остались, — а из желания в какой-то мере пояснить тем, кто, может быть, не знает, как все это начиналось и, что предшествовало страданиям «Урсулы», «Юлианы» и «Ильзе».
Уже в сводке за 8 августа 1941 года говорилось: «В Советское информбюро поступили многочисленные заявления и письма от группы львовских жителей, пробравшихся при помощи партизанских отрядов из г. Львова на территорию, занятую частями Красной армии. Все эти граждане были очевидцами неслыханных, чудовищных зверств немецких фашистов над мирным населением.
Рабочий гильзовой фабрики «Аида» И. Брянцев: «Пьяные немецкие солдаты затаскивали львовских девушек и молодых женщин в парк Естюшко и зверски насиловали их. 15-летнюю школьницу Лидию С поочередно изнасиловали семь немецких танкистов. Истерзанный труп несчастной девочки фашисты бросили в помойку дома № 18 на улице Словацкого. (И это в столице Западной Украины, на земле которой многие, по словам того же ефрейтора Клауссмана, «встречали немецких солдат как освободителей» и местные девушки охотно заводили с ними романы (!) — Авт.)
Рабочий кондитерской фабрики «Большевик» Г. Берман: «Я был очевидцем того, как в центре города около ресторана «Атлас» группа пьяных офицеров схватила пробегавшую мимо девушку 17 лет Галину Кочура. За то, что она сопротивлялась и пыталась вырваться, фашисты сорвали с нее платье и стали наносить ей удары рукоятками револьверов. Труп девушки с раскроенным черепом до утра валялся под окнами ресторана».
Дальше, как говорится, больше.
«Дорогая мама! — пишет 13 июля 1941 года домой ефрейтор войск СС Вилли Штенрубе. — Украина — это сказочно богатая страна, тучный украинский чернозем создан Богом для немецкого плуга, но невежественные, отсталые и ленивые крестьяне не хотят, не умеют и не могут ее как следует обрабатывать. Мы с полным правом считаем, что все это богатство и изобилие принадлежит нам. Если же это кому не нравится, то стоит только сунуть в зубы пистолет, и воцаряется тишина. Точно так же поступают солдаты и когда им нужна женщина. Как ты понимаешь, мы здесь с этим сбродом не церемонимся. Особенно они боятся нас — войск СС».
Подтверждением такому заявлению эсэсовского ефрейтора может послужить отрывок из воспоминаний итальянского офицера Эудженио Корти о его походе — «На Восток»:
«В те дни (в момент отступления итальянских и немецких войск зимой 43 года по донецким степям от Сталинграда. — Авт.) мы стали свидетелями многочисленных проявлений варварства немцев (наверное, правильнее сказать — нацистов). Итальянский солдат, который однажды зашел вместе с немцем в избу в Арбузове, рассказал мне следующее.
В доме были только женщины самого разного возраста и дети. Они в ужасе прятались в углу. Немец выбрал самую симпатичную девушку, оставил ее в доме, остальных вывел на улицу и тут же за дверью пристрелил всех, включая детей. Затем он вернулся в избу, бросил девушку на постель и изнасиловал ее. Удовлетворенный, он предложил итальянцу последовать его примеру, но тот отказался. Единственное, чего он хотел, — немного погреться в теплом доме.
Затем немец заставил девушку приготовить ему еду, после чего уложил ее в постель и вынудил всю ночь лежать рядом с собой. Он еще трижды насиловал ее. Утром он вывел ее на мороз и пристрелил».
В актах комиссии, определявшей ущерб от пребывания немецких фашистов в Матвеево-Курганском районе Ростовской области, а также фиксирующей совершенные ими преступления, можно прочесть: «В Политодельском обнаглевшие фашистские захватчики перед бегством в доме военкомата зверски надругались над группой женщин-колхозниц — изнасиловали 5 человек. В Марьевке после ограбления населения фашистские мародеры зверски надругались над двумя девушками и на глазах родителей изнасиловали их и т. д. (А ведь Ростовская область — это казачий край, где гитлеровцы, по воспоминаниям проживавших там во время оккупации людей, вели себя еще относительно прилично, надеясь склонить на свою сторону местное население. — Авт.)
«Один раз в то лето 1942 года я увидел, как «очередь» немецких солдат в Заполье насиловала женщину, положив ее на низкую крышку погреба, — пишет в своих «Записках командира штрафного батальона Михаил Сукнев. — Посмотрев в бинокль, засек ориентиры, дал из максима очередь, стараясь не задеть женщину. Смотрю в оптику — фрицев будто ветром сдуло, а их жертва, одергивая юбку, тоже бросилась бежать, не поняв, откуда стреляли!.»
Порой из актов насилия нацисты — чтоб не «скучно» было — устраивали целые шоу. В своем дневнике Павел Лукницкий приводит рассказ Анатолия Алексеевича Шалманова (партизан, затем солдат):
«Толя узнал, что в деревне немцы устраивают пышный церемониал свадьбы — издевательский церемониал: загнав в церковь трех русских девушек, будут венчать их с группой офицеров — каждая девушка будет обвенчана с несколькими гитлеровцами сразу. А священника заставят совершить весь религиозный обряд.
Толя вернулся в лес, предупредил партизан. И в назначенный день они совершили налет на деревню. Партизан было человек шестьдесят. Они перебили сто восемьдесят пьяных, набившихся в церковь гитлеровцев. Избавленные от позорного издевательства девушки вместе с партизанами ушли в лес».
Павел Рафес пишет в книге «Лицемерие каннибалов» о том, что когда их дивизия вошла 8 сентября 1943 года в освобожденную деревню Петрополье, местные жители рассказывали ему, что «насиловали зверски по 8–12 человек. В комендатуре сказали: «Если старше 14 и до 50 лет, жаловаться не ходите. Наши солдаты пять лет без жен, вы два года без мужей».
Жалобы же на насилие от местных жителей германским властям, если таковые иногда имелись, серьезным наказанием солдату или офицеру немецкой армии не грозили, а чаще всего такового вовсе не следовало. Историку Биргит Бек, выпустившей книгу «Вермахт и сексуальное насилие», удалось изучить 232 приговора немецких трибуналов. Они касались преимущественно изнасилований во Франции и на оккупированных территориях Советского Союза. И оказалось, что помимо недоверия к пострадавшим женщинам у судей был разный подход к француженкам и к русским. Russenweiber (русские бабы. — Авт.) они считали «менее порядочными». Например, в мае 1940 года трибунал приговорил 27-летнего пехотинца за надругательство над 16-летней девушкой во Франции к смерти. За такое же преступление в августе 1942 года на территории СССР ефрейтору вермахта дали всего восемь месяцев тюрьмы.
И хотя детали преступлений зачастую трудно было реконструировать, историк установила, что при рассмотрении в военных судах дел об изнасиловании нередко смягчающими обстоятельствами признавались алкогольное состояние насильника и его хорошая характеристика. Учитывалась также так называемая «сексуальная нужда» солдат. Юристы вермахта исходили из того, что мужчина и в военное время должен регулярно иметь возможность для удовлетворения своих потребностей в сексе. Кроме того, они руководствовались неоднократными напоминаниями своего начальства обращать главное внимание не на пострадавших женщин и девушек, а на то, не нарушает ли обвиняемый пресловутый «генофонд рейха», дисциплину в части или «репутацию вермахта».
Тому, что отношение военных судов нацистов к француженкам и русским женщинам было разным, удивляться не приходится. Политика «двойных стандартов», о которой немало говорили и писали в последнее время, на Западе существовала всегда и, надо полагать, будет существовать, по крайней мере в ближайшем будущем. Дотошные западные историки подсчитали даже, сколько именно немок было изнасиловано «русскими варварами». Так чего б и не считать, проверить-то эти цифры все равно нельзя.
А искалеченных русских женщин Энтони Бивору и его единомышленникам считать и вовсе ни к чему — Russenweiber, одно слово. Как их можно с француженками, скажем, сравнивать, за изнасилование которых немецкий солдат мог и «вышку» получить.
По аналогии вспоминается страничка из дневника посла Франции в России во время Первой мировой войны Мориса Палеолога. Палеолог передает свою беседу с русским царем Николаем Вторым, состоявшуюся 1 апреля 1916 года. На замечание посла о гибели на фронтах уже 800 тысяч французов Николай II воскликнул: «Но мы же потеряли на полях битв до миллиона человек!» И Морис Палеолог записывает после беседы в своем дневнике:
«При подсчете потерь союзников центр тяжести не в числе, а совсем в другом. По культурности и развитию французы (читай: немцы, англичане и т. д. — Авт.) стоят не на одном уровне. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные — это сливки и цвет человечества. И с этой точки зрения наши потери чувствительнее русских потерь».
Точку зрения Палеолога о серой невежественной массе разделял, очевидно, и американский пастор, проводивший богослужение в апреле 1945 года в лагере для немецких военнопленных в штате Аризона, где в то время находился Генрих Метельман.
«Однажды после службы нас собрал на дискуссию молодой пастор-американец, — пишет Метельман в своей книге «Сквозь ад за Гитлера». — Он лично готов был простить нам все наши прегрешения за годы войны, но кто-то заикнулся, что, мол, неплохо бы помолиться и за упокой жертв, которыми стали по нашей вине жители России. Но пастор был парень не промах, сразу нашелся, сравнив русских с неверными, которые пали жертвой крестовых походов в Средние века.
Разумеется, эту песенку мы уже слышали, и не раз, именно этой идеей нам прожужжали уши нацисты, взяв ее на вооружение в качестве оправдания любых чинимых против русских зверств, а когда мы напомнили об этом молодому пастору, он явно сконфузился».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyЧт 16 Май 2019 - 16:00

Насильникам и грабителям — расстрел!

В общем, за изнасилование француженки — смерть, а «русские бабы» «с жалобами могут не приходить». А вот советские военные власти на территории Германии на такие «жалобы» реагировали весьма активно, а еще до их появления этим занималось командование наступающих все дальше на Запад армейских частей.
«Из приказа Военного совета 1-го Белорусского фронта (25 апреля 1945 года):

«….Я имею сведения о том, что в частях, спецподразделениях и тылах продолжаются случаи бесчинства по отношению к немецкому населению, продолжается мародерство, насилие и хулиганство.
Все эти факты, позорящие наших красноармейцев, сержантов и офицеров, показывают, что командиры частей и спецподразделений не сумели добросовестно, жестко и быстро провести в жизнь указания тов. Сталина и указания Военного совета фронта о запрещении незаконных действий в отношениях к немецкому населению.
Я считаю, что такими гнусными делами не занимаются бойцы, сержанты и офицеры, честно сражающиеся в бою за Родину. Мародерством, насилием и другими преступлениями занимаются лица, не участвующие в бою, которые не дорожат честью бойца и честью части — люди, морально разложенные.
Я строго требую от командиров корпусов, дивизий и частей немедленно навести жесткий порядок и дисциплину в частях, особенно в тыловых частях. Всех мародеров и лиц, совершающих преступления, позорящих честь и достоинство Красной армии, арестовывать и направлять в штрафные части, а офицеров предавать суду чести военного трибунала.
Настоящую директиву объявить всему красноармейскому, сержантскому и офицерскому составу 1-го Белорусского фронта.
Жуков»

«До сведения всего личного состава довести, что я не буду утверждать мягкие приговоры и всем убийцам, насильникам, грабителям и мародерам буду требовать исключительно высшую меру наказания — расстрел!
Командир 136-го стрелкового корпуса Герой Советского Союза генерал-лейтенант Лыков».

И такие приговоры, действительно, и выносились, и утверждались, и приводились в исполнение. Причем не только в 136-м стрелковом корпусе. Воевавший в конце Великой Отечественной в сформированной в Бийске 232-й стрелковой дивизии автор книги «Гибель второй батареи» Борис Чирков пишет в главе «Казнь старшины»:
«Шел 1945 год. По-весеннему хорошее настроение было у всех воинов нашей армии. С наступлением весны ожидали завершения этой тяжелой войны. Вот в такое время к нам поступило тревожное сообщение о том, что в одном из подразделений арестован старшина и в ближайшие дни предстанет перед судом военного трибунала. В один из мартовских дней к нам прибежал связной и сказал, чтобы все свободные от передовой линии солдаты были срочно построены у покинутой нами траншеи на опушке леса, там уже собираются солдаты из других подразделений.
Солдат выстроили возле траншеи буквой «П». По шеренгам прошел слух: будут казнить старшину, а за что, пока еще никто не знал, говорили разное. Когда собрались все (здесь присутствовали представители многих подразделений) и было закончено построение, раздалась команда: «Равняйсь! Смирно!». В этот момент вышла группа незнакомых офицеров в интендантских формах в сопровождении нескольких автоматчиков.
Вслед за ними, наклонив голову, шел старшина без ремня и с расстегнутым воротником гимнастерки, его сопровождали два автоматчика. В середине нашего строя они остановились, а старшину подвели к самому краю траншеи, и зачитали приговор, в котором говорилось о том, что Сидоренко Иван Максимович (фамилия вымышленная, настоящей я не помню), рождения 1918, женат, имеет двоих детей, во время кратковременной остановки в одном из небольших сел надругался над несовершеннолетней чехословацкой школьницей, исход — тяжелые последствия. Своими действиями он скомпрометировал высокое звание советского воина, всю нашу победоносную армию, несущую народам Запада свободу от фашистского ига. За преступление, совершенное перед нашей армией и дружественным нам чехословацким народом, старшина Сидоренко приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.
Весь строй вздрогнул и смотрел на старшину, приговоренного к смерти. Даже после зачтения приговора военного трибунала стоящие в строю солдаты не верили в исполнение приговора. Не может кончиться такой смертью жизнь боевого старшины, думали мы. Ведь старшина в части с первого дня формирования дивизии в Бийске. Он прошел от Воронежа через всю Украину, Молдавию, Румынию, Венгрию и вошел в Чехословакию победителем. Его боевые заслуги отмечены правительственными наградами.
И вот словно артиллерийский выстрел прозвучал голос судьи: «К смерти». Все, что угодно: разжалование, штрафной батальон, наконец тюрьма, но только не это — так думали солдаты, стоя плотной шеренгой вдоль траншеи. Не может кончиться смертью, думал и я.
Захлопнув свою папку, судья-офицер отошел подальше от осужденного и приказал: «Привести приговор в исполнение!». Из группы офицеров быстро вышел старший лейтенант и скомандовал: «Кругом!». Старшина встрепенулся, но выполнил команду по всей форме, застыл лицом к траншее — к своей могиле. «Три шага вперед, шагом марш!» — последовала очередная команда. Старшина шагнул шаг, другой смотреть было невыносимо. Я хотел сглотнуть слюну, но во рту все пересохло. На лбу выступил пот. Раздалась очередная команда, жесткая, хладнокровная: «Огонь!». После коротких очередей, выпущенных одновременно из нескольких автоматов, старшина рухнул на дно траншеи. Несколько солдат, орудуя саперными лопатками, моментально сравняли траншею, где лежал старшина, с уровнем основания грунта. Ни бугорка, ни холмика не осталось на месте захоронения. После этого колонны разошлись.
Многое промелькнуло в голове, пока шли в колоне к своим боевым порядкам. Вспоминалась и Зоя Космодемьянская — поруганная и покалеченная была повешена в Петрищево, и таких случаев были десятки и, может быть, сотни тысяч. Кто за них ответил? Над советским старшиной была устроена жестокая расправа. Нам говорили, что это была показательная казнь в назидание всем остальным. Назидания не получилось. Наш солдат ломился все дальше на запад, и аналогичные случаи нередко повторялись. Вот она какая война, фронт. Здесь никто не шутил: ни солдат, ни генерал.
Какого содержания получили сообщение его жена и двое детей, мне было неизвестно. Вероятнее всего: пропал без вести. Война все спишет».
* * *
Выписка из политдонесений (март-апрель 1945 г.)
«26 °CД. 7.3.45 г. в 103 °CП офицер Дрозд организовал групповое насилие над несовершеннолетней немкой. Он был привлечен к суду военного трибунала и осужден на 7 лет.
241 СП 10.3.45 г. — ст. лейтенант Абабков, находясь в нетрезвом состоянии, учинил насилие над немками, причем двадцатилетнюю немку отдал пьяным красноармейцам, а пятнадцатилетнюю Шарайн Гертруду изнасиловал сам. Ст. лейтенант Абабков факт грубого насилия над немками не отрицает.
11.3.45 г. — мл. лейтенант, командир пулеметного расчета 1716 зенитного артполка получил задание отправиться в населенный пункт для заготовки мяса. Вместо выполнения задания Якунин занялся барахольством. В пьяном состоянии изнасиловал двух немок, а после этого из своего автомата застрелил шесть человек, в том числе трех детей до 8 лет.
30 марта 1945 г. Якунин исключен из кандидатов в члены ВКП(б), за пьянство и самочинный расстрел немецкой семьи судом военного трибунала осужден и приговорен к 10 годам лишения свободы по ст. 136, ч. 2-я и 163, ч. 2-я УК РСФСР.
71 СД. 16.3.45 г. — красноармейцы Терещенко, Белоногов, Песков и Воробьев терроризировали семью Елинского, вначале открыв стрельбу из личного оружия, а затем учинили коллективное изнасилование трех женщин — дочерей Елинского Антона — Владиславы, Теодоры и Марии в присутствии их родителей и родственников (муж Владиславы Лябенец перед тем был избит ими до полусмерти и заперт в холодном сарае).
185 СД. Сержант Гренков, находясь в состоянии опьянения, в ночь с 14 на 15 апреля 1945 г. зашел в дом к местной жительнице Доменяк Левкадии и в ее присутствии под угрозой убийства совершил половой акт с ее 13-летней дочерью Доменяк Яниной.
На основании статьи 153 ч. 2-я УК РСФСР Гренков приговорен к 8 годам лишения свободы».
И еще несколько коротких отрывков из книги «Женщина и война» Алэн Польц. Так сказать, для полноты картины:
«Мы вывели или думали, что вывели, закономерность: после каждого крупного боя или после того, как деревню отбивали у противника, следовали три дня дозволенного мародерства. Свобода грабить и насиловать. Потом вступал в силу запрет: говорили, что за доказанное изнасилование солдата могли и расстрелять.
Не помню, как я попала однажды в такую ситуацию: передо мной выстроили шеренгу солдат, и я должна была показать на того, кто меня изнасиловал. Помню лишь смутно: морозным зимним утром я прохожу перед строем, солдаты стоят вытянувшись, ровно, по стойке «смирно». Слева меня сопровождают двое офицеров. Пока я прохожу вдоль шеренги, они держатся чуть позади. В глазах одного из солдат я увидела страх: он был совсем молодой. По этому страху я и догадалась: это он. Но таким сильным, таким жутким было то, что блеснуло в его глазах, что я сразу почувствовала: нельзя. Нет никакого смысла убивать этого мальчишку. Зачем, если другие останутся безнаказанными? Да и этого, единственного из всех, зачем? И прошла мимо.
…Когда к нам ворвались двое или трое русских — снова хотели меня изнасиловать, не помню уж, как и что, но Сергей меня, собственно, даже не трогал. Помню только, он стоял и кричал, когда Рожика побежала в комендатуру звать на помощь: опять солдаты насильничают. Увидев это, товарищи Сергея сбежали, он остался один. Прибыл патруль, Сергею нещадно расквасили лицо и увели.
На следующий день Сергей вернулся с двумя или тремя товарищами и орал, что из-за меня ему набили морду. У них между мужчинами и женщинами — равенство. Он поставил меня на середину комнаты: теперь и мне достанется так же, как и ему. Я думала, что получу такую пощечину, что голова слетит с плеч, все зубы вылетят. Приготовилась, закрыла глаза, немного пригнулась, чтобы не упасть. И ждала, когда Сергей ударит. Оглушительный треск: он хлопнул в ладоши и поцеловал меня. Конечно, весь дом сотрясался от хохота.
Лучше всего было там, где много старух, — там безопаснее, потому что русские любили «бабок» и «мамок», относились к ним почтительно. Их даже подкармливали, не били, не обижали. А если и случалось иногда, что какую-нибудь старушку насиловали заодно с молодыми, — боже мой, ночью ведь все кошки серы».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyЧт 16 Май 2019 - 16:05

На Родину не пускать

Репрессивная политика командования Красной армии в отношении военнослужащих-насильников имела не только политическую либо морально-нравственную, но и довольно прозаическую подоплеку. Как и в любой армии мира, беспорядочная половая связь солдат с женщинами на захваченных территориях автоматически приводила к росту венерических заболеваний среди солдат и офицеров, а это был уже упоминаемый «подрыв боеспособности», которого, само собой разумеется, допускать было никак нельзя. Бои и под конец войны шли ожесточенные и кровопролитные.

«Военный совет 47-й армии. 26 апреля 1945 г.
Командиру и нач. политотдела 77-го стрелкового корпуса.
В марте м-це число венерических заболеваний среди военнослужащих возросло по сравнению с февралем с.г. в четыре раза.
Женская часть населения Германии в обследованных районах поражена на 8–15 %. Имеются случаи, когда противником специально оставляются больные венерическими болезнями женщины-немки для заражения военнослужащих. (Согласно шифрограмме штаба 7-го гвардейского кав. корпуса в части.) В гор. Бад-Шенделис органами ОКР Смерш 5 УА арестован немецкий врач, который прививал женщинам-немкам сифилис для последующего заражения военнослужащих Красной армии. В том же городе арестована Верпек, медицинская сестра немецкого госпиталя, которая сама заразилась гонореей с целью распространения заразы среди наших военнослужащих — такое задание она получила от руководительницы местной фашистской организации женщин Доллинг Шарлотты. Выполняя эти указания, Верпек заразила 20 бойцов и офицеров, а руководительница Доллинг Шарлотта — 18 военнослужащих.
Значительное распространение венерических болезней среди освобожденных из немецкого рабства граждан Советского Союза и других стран, репатриируемых к себе на Родину по фронтовым дорогам.
На армейских пересыльных пунктах организовать немедленно осмотр освобождаемых из фашистского рабства репатриируемых советских граждан. Выявленных больных немедленно изолировать, направляя для лечения в ЭГ 3662 или фронтовой венгоспиталь, не допуская эвакуации венерических больных в тыл страны.
Арминтенданту полковнику Бегутову выделить продовольствие из трофейного фонда по нормам военнопленных для питания немок, находящихся на излечении.
Командующий 47-й армии генерал-лейтенант Перхорович»

«Начальнику политотдела 33-й армии
Донесение
27 апреля 1945 г.
Для реализации Постановления Военного совета фронта № 056 от 18.4.45 г. по предупреждению венерических заболеваний в войсках армии мною составлена программа лекций, докладов и бесед, которые будут способствовать улучшению воспитательной, санитарно-просветительной и профилактической работы среди личного состава.
1. Половая распущенность и ее спутник — венерическое заболевание процветают там, где отсутствует ответственность командиров и политработников за воспитание ими своих подчиненных.
2. Панибратское отношение и сближение с немками — унижение высокого звания воина Красной армии.
3. Венерическое заболевание на территории фашистской Германии не только является несчастьем для самого заболевшего, но и позорит его честь и достоинство.
4. Учащение случаев венерических заболеваний в части — позор для всей части.
5. В период напряженных боев по окончательному разгрому немецкого фашизма выход из строя по причине заболевания венерическими болезнями — равносильно членовредительству и преступлению перед Родиной (со всеми вытекающими последствиями. — Авт.).
6. Особенности распространения венерических заболеваний на территории Германии и факторы, способствующие их распространению (повышенный процент заболеваемости немок венерическими болезнями, притупление бдительности и половая распущенность, диверсии, недостаточно высокий уровень санитарно-просветительной работы).
7. Венерические болезни и их влияние на здоровье, семью и деторождаемость.

Политотделом 33-й армии выпущена листовка следующего содержания:
«Товарищи военнослужащие!
Вас соблазняют немки, мужья которых обошли все публичные дома Европы, заразились сами и заразили своих немок. Перед вами и те немки, которые специально оставлены врагами, чтобы распространять венерические болезни и этим выводить воинов Красной армии из строя.
Надо понять, что близка наша победа над врагом и что скоро вы будете иметь возможность вернуться к своим семьям. Какими же глазами будет смотреть в глаза близким тот, кто привезет заразную болезнь? Разве можем мы, воины героической Красной армии, быть источником заразных болезней в нашей стране? НЕТ! Ибо моральный облик воина Красной армии должен быть так же чист, как облик его Родины и семьи!».

Бывший советский военнопленный Ф.Я. Черон, сбежавший после войны в американскую зону оккупации, издал в Париже воспоминания, в которых писал: «Не помню точно месяца, мне кажется, что это было уже в конце июня, — был отдан приказ: никого с венерической болезнью на родину не пускать. Это касалось в первую очередь военных, как солдат, так и офицеров. Но скоро этот приказ был распространен на всех, включая остовцев и военнопленных. Для лечения этих болезней созданы были специальные лагеря, потому что речь шла о тысячах людей. Один из таких лагерей находился недалеко от Ризы в лесу. В этом лагере все перемешалось. Там были полковники, и младшие офицеры, и солдаты, и остовцы, и военнопленные».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyЧт 16 Май 2019 - 16:09

Шесть лет тюремного заключения

«Солдаты не должны вступать в контакт без применения защитных средств, предписываемых для таких случаев. Если же они пренебрегают осторожностью, то тем самым подводят своих товарищей, поскольку тем приходится выполнять часть обязанностей заболевших». (Генерал Джордж Патон, командующий 3-й американской армией в Европе в 1944–45 годах. «Война, какой я ее знал)».
Австралийский военный корреспондент Осмар Уайт во время высадки союзных войск находился как раз в 3-й армии и прошел с ней до конца войны. Сначала по французской земле, а потом и по немецкой. Он писал:
«После того как боевые действия переместились на немецкую землю, солдатами фронтовых частей и теми, кто следовал непосредственно за ними, было совершено немало изнасилований. Количество их зависело от отношения к этому старших офицеров. В некоторых случаях личности нарушителей были установлены, они были отданы под суд и наказаны. Юристы держались скрытно, но признавали, что за жестокие и извращенные половые акты с немецкими женщинами некоторые солдаты были расстреляны (особенно в тех случаях, когда это были негры). Однако я знал, что многие женщины были изнасилованы и белыми американцами. Никаких акций против преступников предпринято не было».
В донесении о встрече бойцов и офицеров 425-й стрелковой дивизии Красной армии с союзниками начальник политотдела этой части среди прочего пишет:
«Следует отметить, что большинство американских солдат были пьяны и вели себя неприлично, в городе усиленно занимались барахольством (многие носят на руках по 5–8 часов), хвалились перед нашими бойцами нанизанными на пальцы кольцами, которые сняли с убитых немцев, показывали фотокарточки немок, которых насиловали, и др. Очень развязно рассказывали о порядках, дисциплине в своей армии.
В дивизии есть батальон жандармской полиции, который несет службу охранения и наведения порядка не только среди местного населения, но и среди военнослужащих. Полиция имеет право арестовывать не только рядовых и сержантов, но и офицеров, за что ее не любят поголовно все в дивизии. Полицейские задерживают всех солдат и офицеров, замеченных в якшании с немками. За сожительство с немками осуждают на 6 лет тюремного заключения».
Сразу же после вступления американцев на немецкую территорию их командованием был провозглашен так называемый запрет на «братание», который первоначально был направлен на предотвращение сожительства британских и американских солдат с немецкими женщинами. Никаких положительных результатов в этом плане он не дал, да, очевидно, и не мог дать. Осмар Уайт приводит в своей книге слова одной берлинской прачки, высказавшейся по этому поводу следующим образом:
«Девочки Гитлера очень скоро затащат ваших солдат в постель и заставят их забыть о приказах. Они не считают, что в этом есть что-то неправильное. Они получат удовольствие и после посмеются и пошутят. В этом нет ничего плохого. Сами увидите — скоро они станут спать с неграми и евреями!»
После вступления французских войск в Штутгарт было зарегистрировано свыше тысячи надругательств над немками в возрасте от 14 до 74 лет. Больше всего насильников оказалось в их марокканских частях, которые отличались особенно грубым обращением с гражданским населением. В сенате США даже пытались провести рассмотрение дела о поведении французских войск на территории Германии. Что же касается британцев, то их посольство в ФРГ на запрос авторов книги ответило, что «невозможно дать информацию такого рода».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyЧт 16 Май 2019 - 16:13

И еще о любви

Традиционно, как и во все времена, любовь умудрялась поселяться в сердцах казалось бы непримиримых врагов, своего рода Монтекки и Капулетти образца Второй мировой войны.
В совершенно секретном документе, адресованном «Всем начальникам лагерей НКВД военнопленных» и «Только начальнику УНКВД по Алтайскому краю, г. Барнаул, от 24 июля 1943 года (подпись под бумагой начальника Управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных генерал-майора Петрова К.С.) сообщалось: «В преступных связях с военнопленными больше всего замешана такая категория личного состава, как вахтеры, младшие и средние санитарные работники, отдельные из них: фельдшер лагеря № 58 Тернаковская, зубной врач лагеря № 74 Рекунова и медицинская сестра лагеря № 188 Четверикова опустились так низко, что вступили в сожительство с военнопленными. Имеются данные по 64 лагерям, когда сотрудница лагеря способствовала побегу военнопленного».
В другом документе НКВД говорится: «Беспрепятственное в целом ряде случаев общение военнопленных с женщинами создавало все условия к завязыванию между ними интимных отношений. Эти факты ОПВИ УМВД были отмечены при проведенном в 1946 году обследовании в лагерях № 245, 153, 376, 377 и других лагерных подразделениях. Например, в лагере № 245. военнопленный румын Хибовски сожительствовал с гражданкой Волковой. В лагере № 377 военнопленный румын Кастор длительное время сожительствовал с работницей шахты Батаниной Анной, и впоследствии Батанина родила от него девочку. Сожительство и отцовство Кастор на допросе отрицал».
В «непозволительных связях» с военнопленными были замечены «отдельные морально не устойчивые» работники и жены сотрудников лагерей. Начальник санитарного отдела одного из отделений лагеря № 531 Населкина в 1947 г. вступила в интимную связь с военнопленным румыном Джержеску. Кроме того, она «создала условия для встреч у себя на квартире переводчицы Хинской и военнопленного румына Черчила».
А вот отрывок из документа неофициального — воспоминаний младшего лейтенанта Дмитрия Небольсина, попавшего в немецкий плен под Харьковом в 1942 году. Как говорится, взгляд с другой стороны. Зимой 1943 года Небольсин вместе с несколькими товарищами был «откомандирован» из лагеря на работы в усадьбу Фельдберг неподалеку от немецкого города Нейбранденбург:
«Но всему приходит конец. Меня вернули на полевые работы, чему отчасти я был рад, ибо наши отношения с хозяйкой становились необычными и крайне опасными. Можно было потерять голову. Все чаще и чаще она забегала в аптеку, где мне разрешалось находиться в свободное от работы время, бесшумно, на цыпочках подходила ко мне совсем близко, такая стройная, легкая, соблазнительная, и шептала мне в самые губы что-то ласковое и непонятное. А я стоял, ошеломленный ее близостью, боясь коснуться ее горячего тела, во мне трепетала каждая жилка.
Такого со мной еще никогда не бывало. Жестокости войны и все другое в эти мгновения куда-то исчезали. Эльза не оттолкнула меня, когда однажды я не выдержал, и мои руки обхватили ее за талию и притянули к себе. Наоборот, она тесно прижалась ко мне высокой пышной грудью, обвила руками мою шею и страстно поцеловала в губы. Потом еще, еще и еще. Ее синие, лучистые глаза смеялись и сияли. Она ушла, тихо притворив дверь, а я стоял ошарашенный, как нокаутированный.
Иногда она просила меня рассказать о себе, о моих родных, о России. Слушала внимательно с неподдельным интересом. Эльза была очень любопытна, задавала множество вопросов, на которые я порой затруднялся ответить. Объяснялись мы с ней по-немецки, хотя понимал и чувствовал я, что мой разговорный язык никуда не годится. В течение дня мы не раз «случайно» встречались, и Эльза, проходя мимо, обязательно находила повод что-то сказать, одаривая меня теплым взглядом. Невозможно было удержать сердце от сумасшедшего бега. Как зачарованный, я хотел ее видеть еще и еще. Искушения поджидали нас на каждом шагу, с каждой встречей. Я был влюблен. Несмотря ни на что. Это были счастливые, невозвратимые и страшно рискованные минуты суровой моей молодости в немецком плену. Молодость есть молодость, весна — она и в неволе весна!
Да! Вовремя вернули меня в команду на полевые работы, иначе могло случиться невозможное, совсем немного отделяло нас от последнего, безрассудного и непредсказуемого шага. За близкую связь с немкой военнопленные приговаривались к смертной казни.
Однажды по возвращении с работы нас встретили старший управляющий и незнакомый унтер-офицер. Приказали построиться и объявили, что военнопленные под такими-то номерами завтра должны вернуться в Шталаг-2А. Вдруг я заметил, как от дома отделилась темная фигура. Дрогнуло сердце. Это была Эльза, ее походку я бы узнал из тысячи других. Как я хотел ее видеть!
Она подошла ко мне вплотную и, не стесняясь Кости, взяла мои руки, прижала к своей груди и заплакала, прильнув ко мне. Я, потеряв всякую осторожность, не помня себя, целовал ее губы, мокрые щеки. Что со мной было?!
— Я все знаю, — говорила она, — завтра ты уезжаешь, уезжаешь навсегда, больше мы никогда не встретимся, я это знаю. Пусть сохранит тебя Бог, мой милый русский, мой милый мальчик. Фергис майн нихт! Не забудь меня! — И, словно опомнившись, сказала Косте: — Иди на кухню и ожидай. Никому ни слова! — И ко мне: — А ты, Димитрий, иди за мной, захватишь молока для солдат. У нас мало времени.
Костя зашагал на кухню, а я с бьющимся сердцем вслед за Эльзой свернул на дорожку к аптеке. Время уходило невероятно быстро, как вода через сито, минуты неслись одна за другой, и не было сил остановить их. Надо было возвращаться, нести ужин. Прощай, Эльза!»
В своих воспоминаниях Небольсин пишет, что при расставании Эльза вручила ему с присущей немкам сентиментальностью футлярчик с локоном ее волос, а также 500 марок — деньги по тем временам немалые. Для трепетно относящейся к каждому пфеннигу бюргерши поступок попросту удивительный. Хотя что ж тут в самом деле удивительного. Любовь!
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyЧт 16 Май 2019 - 16:28

Трофейная Германия

24 декабря 1944 года был утвержден и одобрен народным комиссаром обороны СССР И. Сталиным Приказ № 0409 об организации приема и доставки посылок в тыл страны, в котором, в частности, говорилось:
«Государственный Комитет обороны Постановлениями за № 7054 от 1 декабря 1944 г. и за № 7192с от 23 декабря 1944 г. разрешил хорошо исполняющим службу красноармейцам, лицам сержантского и офицерского состава, а также генералам действующих фронтов отправку личных посылок на дом.
Отправка посылок может производиться не более одного раза в месяц: для рядового и сержантского состава — 5 кг, для офицерского — 10 кг и для генералов — 16 кг.
Посылки из подразделений и частей на военно-почтовых станциях принимать от отправителей (красноармейцы, сержанты и офицеры) только при наличии в каждом случае разрешения командира части, соединения или руководителя соответствующего военного учреждения.
Прием воинских посылок от красноармейцев и сержантского состава производить бесплатно. От офицерского состава и генералов взимать за пересылку посылок по 2 рубля за килограмм.
Органам военно-полевой почты принимать посылки и с объявленной ценностью: от рядового и сержантского состава — до 1000 рублей, от офицеров до 2000 рублей и от генералов — до 3000 рублей с взиманием страхового сбора по действующему тарифу».
Согласно соответствующей инструкции, в посылках домой с фронта запрещалось отправлять: оружие, предметы военного снаряжения и обмундирования Красной армии, воспламеняющиеся, взрывчатые и ядовитые вещества, медикаменты, всякого рода письменные вложения, деньги в различной валюте, всякого рода литературу и другой печатный материал.
В этой инструкции также говорилось: «За посылки, утраченные по обстоятельствам военного времени в районах фронтового тыла, органы военно-полевой почты и Наркомсвязи материальной ответственности перед получателями и отправителями не несут. За посылки, утраченные по другим обстоятельствам, выплачивать возмещение стоимости посылок отправителям в пределах объявленной ценности за счет страхового фонда Наркомсвязи, установленным порядком».
Артиллерист Семен Соболев вспоминал, что когда его часть наступала еще по Смоленщине, по выжженной немцами земле, в его расчете был дед Солодовников, который собирал куски стали для кресал и камни, что особенно хорошо искрили при ударах. Постепенно его рюкзак наполнялся, становился почти неподъемным, пока не доходило дело до очередной проверки или, как говорили солдаты на своем жаргоне, — до шмона.
«Мы выстраивались, ставили перед собой свои рюкзаки, развязывали их и перетряхивали содержимое перед командирским оком нашего комбата, нисколько не смущавшегося неэтичностью подобной ситуации. Нас он проходил быстро, потому что вещмешки наши имели совершенно дистрофический вид. Около Солодовникова же он стоял долго. Сначала вроде бы дружелюбно с усмешкой рассматривал все эти железки и булыжники, расспрашивал, зачем это ему нужно.
— Так, товарыш старший лейтенант, сэрникив же нэма. А без вогню як же? Чи то прикурыть, чи то костерок, шоб обсушиться.
— Ну, а зачем столько много-то?
— Та в нас же на Украине крэмушкив нэмае, один чернозем. — и Солодовников объяснял, демонстрировал эти «катюши», приговаривая:
— Ось дывитесь, — подкидывал на ладони, оглядывал и снова кидал в рюкзак.
Потом комбат, прибавив стали в голосе, вопрошал:
— Это уж который вещмешок мы будем вытряхивать? Вы, Солодовников, боец или барахольщик?
Солодовников, понурившись и пожимая плечами, переминался с ноги на ногу — благо что на фронте редко стояли перед начальством навытяжку. Потом комбат со злостью начинал разбрасывать все эти куски, потом вытряхивал все остатки разом из мешка и, отдавая его Солодовникову, приказывал командиру взвода проследить, чтобы этот барахольщик не пособирал все снова».
Но это было тогда. Тогда, в 43-м, а в 45-м в «логове зверя» можно было найти кое-что поинтереснее, чем «кремушки» деда Солодовникова, и охотников до этого дела хватило. Примечательно, но меньше всех перепадало шагавшему первым по вражеской земле рядовому пехотному Ване.
Командир 351-й стрелковой девизии генерал-майор Илья Дударев рассказывал военному корреспонденту Константину Симонову.:
«Некоторые «боги войны» этим отличаются, будь они неладны. Пехотинец, который впереди идет, он с собою чемодан брошенного барахла не заберет. Не пойдет — в одной руке автомат, а в другой чемодан. Что он: ну если повезет, поест до отвала, ну что-нибудь в свой сидор запихнет. Кстати, чаще всего то самое, что завтра же и выбросит, дальше не понесет! Ну какую-нибудь занавеску на портянки порвет и тут же себе ноги подвернет. Ну в карман полкилограмма сахара насыплет и потом его вместе с сором есть будет. Я за это никогда ничего никому не скажу. А артиллеристы, те в брошенный населенный пункт заходят после пехоты и раньше начальства. Вот этим некоторые и пользуются. Пехотинец с собой чемодана не возьмет, а этот или на лафет приторочит, или в машину сунет — и все в порядке. Наблюдал таких»
Так что простому пехотинцу домой и отправлять-то, как правило, было нечего, хоть он и становился на короткий срок первым хозяином в захваченных городах и поселках. Те, кто постарше да похозяйственнее, особенно из разрушенных войной земель, обычно приносили на почту наиболее необходимые для восстановления порушенного хозяйства вещи.
В своей книге «Разные дни войны» Константин Симонов также приводит посвященный этому рассказ члена военного совета Первой гвардейской армии генерал-майора Исаева. Генерал говорил о том, что многие солдаты посылают домой стекло — обивают его досками и приносят, — потому что им из дома написали, что стекла нет. А на почтовом пункте посылку не принимают — нельзя, не подходит по габариту (которые в инструкции оговаривались. — Авт.), а кроме того бьется.
— Давай принимай! — говорил солдат. — Давай принимай! Немцы мне хату побили. Принимай посылку, а то ты не почта, раз не принимаешь.
Многие посылают мешки с гвоздями, тоже для новой хаты. А один принес свернутую в круг пилу.
— Ты бы во что-нибудь завернул ее, — сказали ему на почте.
— Принимай, принимай, чего там! Мне некогда, я с передовой.
— А где ж у тебя адрес?
— Адрес на пиле написан, вот, видишь?
И действительно, на пиле химическим карандашом был написан адрес.
Услышав этот рассказ Исаева, я вспомнил о другой истории, которую мне недавно рассказали, — пишет дальше Симонов. — После взятия какого-то из маленьких городов старшина роты, в прошлом председатель колхоза, наткнулся там на брошенный хозяевами магазин мужских шляп. У него была с собой ротная повозка, он погрузил на нее шляпы, а потом сделал большую посылку: запаковал, всунул одна в другую тридцать новых фетровых шляп и послал их к себе в колхоз с письмом, в котором писал жене: «Посылаю к Первому мая подарки колхозникам. Раздай всем мужикам, которые остались живы. Пусть к Первому мая оденут, меня вспоминают».
А вообще-то хозяйственному, да еще обремененному оставшейся дома немалой семьей, солдату было что отправить на родину из далеких краев. Обычно это была всякая мелочь. В 2008 году в барнаульском издательстве «Азбука» небольшим тиражом вышла книжка «Письма с фронта». Вот несколько отрывков из писем ушедшего на фронт в марте 1944 года в возрасте 46 лет Степана Яковлева:
«В. Пруссия. 10 янв. 1945 г.
Согласно последнему постановлению правительства нам разрешено отправлять на Родину один раз в месяц посылку весом в 5 кг, и я вчера решил отправить тебе посылку.
В ней я хочу отправить: холста льняного 8 м, подстаканник польского серебра, сухарницу, бокал п. серебряный, чайную ложку п.с., губную гармошку, мыла туалетного 2 куска, 2 малюсеньких дамских зеркальца, кусок в 60 см саржи для вышивания, 2 салфетки, 1 поясок дамский с пряжкой и трубку курительную, немецкую. Все, что найдешь нужным, продай, больше послать нечего.
Постановление правительства издано внезапно, и никто из нас не предполагал об этой возможности и не готовились, т. к. таскать с собой было невозможно, поэтому ничего не брали, но будем умнее, если будем живы. Служу честно, мною довольны. Жду не дождусь, когда вновь начнутся боевые операции и ударить по фрицам так, чтобы они не могли больше сопротивляться. Как хорошо бы вернуться домой к 1 мая, когда все поля цветут маками, когда радость весны соединится с радостью встреч».
«6 февраля 1945 г. В. Пруссия.
Обо мне ты не думай плакать, какой бы перерыв ни был в письмах, знай, что я остаюсь жив и невредим и полон надежд на скорое свидание. После 350 р. я послал еще 250 р., а 4 февраля я послал тебе посылку, 5 кг. Тряпья. Ничего ценного не выслал, я пользовался тем, что дали друзья. Бумагу, карандаши и копирку ты продай, они ценные, очевидно. Я имею возможность послать еще одну посылку, но жду, может быть, удастся достать что-нибудь из обуви для вас».
«В. Пруссия 17.03.1945 г.
Здравствуй, Ниночка! Жду с нетерпением извещения от тебя о получении 3-х посылок. Как было бы хорошо, если ты их получишь. Все-таки это будет тебе поддержка, меняй на продукты. Написала ли ты моим родственникам и получила ли от них? В первой посылке я послал граммофонную мембрану, посланную кожу используй для ремонта старых туфель. Обуви нет и нигде не достанешь».
В качестве иллюстрации к обстановке зимы-весны 1945 года в Германии — Виктор Залгаллер:
«Идет тяжелый бой. Опять во взводе есть убитые. На холодных полях с ветром лежат два мертвых гитлеровца, закоченевшие в снегу. У каждого на пальце кольцо: череп и две кости. Дивизия СС «Мертвая голова». Хотел снять на память кольцо. Не идет. Стал перекусывать палец телефонными кусачками. Опомнился. Бросил это.
Заняли имение над горой. В подвале коллекция редких ковров. Каждый ковер в трубчатом футляре. Ковры потом развернули и подсунули под колеса буксовавших машин. Помогло. Это не единственная дикость. В дворцовом зале особняка огромная коллекция гравюр, они в больших бледно-оливковых папках. Стеллажи с папками в два этажа по всему залу. В одном конце зала солдат развел на полу костерок. На выдвинутом шомполе греет котелок. Топит гравюрами. Греет воду для санитара. Рядом на разостланных гравюрах санитар перевязывает тяжелораненого. Один солдат ходит и ножницами вырезает из гравюр голых баб. И грохот, грохот разрывов. Это из оврага за домом немцы фаустпатронами ломают стены следующего ряда красивых дворцовых комнат.
Взяли Дойч-Эйлау. Город со знаменитым именем оказался небольшим. Есть неразбитые кварталы. Людей нет. Вхожу в универмаг, наверху квартира владельца. Взял со спинки кровати висевший костюм, послал домой (тогда разрешили посылки). В этом костюме я кончал потом университет. Под окном остановилась машина с девушками-регулировщицами. Открыл шкаф, сгреб платья и бросил им в машину. Одно платье послал домой Майе, а белую шубку отдал Алевтине. Она в ней приезжала в Ленинград лет через 25».
В общем, все в плане добывания трофеев зависело от возможностей каждого, нередких в наступательной фронтовой жизни случайностей и, разумеется, характера и воспитания человека.
Автор «Записок командира штрафбата» Михаил Сукнев о боях в Латвии в конце войны:
«Приняв все меры предосторожности, батальон втянулся в поселок. Проверяем жилье. Никого. Я приказал: «Брать только простыни на портянки, но не вещи. Будем расстреливать на месте за мародерство!».
Проверяю очередной дом. Мин нет. Открываем гардеробы, набитые меховыми женскими шубами, платьями из шелка и еще из какого-то материала, которого я вовеки не видывал в своей Сибири. Обстановка — шик!
Но где же жители? Мы поняли — запуганные распространявшимися немцами слухами о «зверствах» Красной армии, они скрываются в ближних лесах.
Дней через пять я явился в штаб дивизии по вызову. Проходя этот поселок, зашел в дом, крытый черепицей. И что же вижу? Молоденькие машинистки стрекочут на машинках. Холеные адъютанты и ворье-интендантики (потом станут «настоящими полковниками») тут же обретаются. Открываю один, второй гардеробы — пусто! Хожу по поселку — в домах все пограблено. В огородах там и тут люди заколачивают ящики, посылки с добром. Подхожу к капитану медицинской службы нашего полка. Он заколачивал ящик со швейной машинкой. Другой ящик уже стоял рядом, готовый к отправке. Подняв голову, капитан поздоровался со мной и спросил:
— Товарищ майор, а что вы не посылаете домой ничего?
— Мне нечего посылать. А вот ты — мародер, последнее взял у латыша-трудяги! Сволочь! — И еще бы несколько секунд, я мог пустить в ход свой «вальтер» — любимый мой пистолет на войне. Но тут меня позвали к комполка. Так латышский поселок был начисто ограблен нашими тыловиками, но не боевыми частями, которые жали врага на всех участках фронта. Хотя многие командиры оказались нечистыми на руку, отправляли домой то, что попадало в руки.
Что ж, Верховный главнокомандующий издал приказ, разрешающий воинам РККА посылать посылки домой. Вот и посылали. Но это касалось войск, которые уже перешли границы Германии, где из городов бежала буржуазия, бросая магазины, склады, все награбленное на оккупированных территориях».
Юлия Жукова, снайпер:
«Надо сказать, что в тех местах, где мы вели бои, в восточной Пруссии зимой 1944–45 гг., мирного населения почти не осталось, жители уходили на запад, надеясь там спастись. Их имущество оказывалось без присмотра, некоторые наши солдаты и офицеры пользовались этим, брали кое-что из вещей и отправляли домой посылки. Это, как мне помнится, не возбранялось, но только в определенных размерах. А вот чтобы были погромы, поджоги, насилие и тому подобное, о чем сейчас много говорят и пишут, — не помню.
Я из вещей ничего не брала, брезговала. Однажды, правда, не удержалась и подобрала брошенные женские карманные часики, золотые с эмалью на обратной стороне. Но как нашла, так и потеряла: у меня украли их в госпитале. В другой раз я где-то подобрала около ста очень красивых открыток. Долго берегла их, а потом, уже в Москве, подарила девочке, которая по-настоящему увлекалась коллекционированием открыток».
Письмо капитана П.М. Грибачева родителям:
«Дорогие мои!
Вот и окончилась война и наступил май — первый месяц мира. В Германии очень жаркая весна. За 3 года мы привыкли к войне, и многие до сих пор путают военные действия с военной службой, но появились слухи о предстоящей мобилизации и скором возвращении в Россию.
А пока я живу в комфортабельных условиях, сижу за обитым зеленым сукном столом, немецкая лампа освещает стол, за которым пишу вам письмо. В комнате везде зеркала, мебель карельской березы, диваны и кресла обиты бархатом, лепные потолки, бронзовые литые часы, сверкающие люстры. Подушки, перины, ковры, пианино, пылесосы, разнообразная посуда, красивые сервизы, хрустальные бокалы в большом количестве — не в счет. На стенах целая коллекция картин и среди них — вид Гурзуфа, та самая лестница, которая чаще всего изображалась на открытках. Кафельные печи, мрамор. И это, по их меркам, был небогатый немец.
Несколько дней назад был в городе Бромберге. Город полон барахла: ковры, костюмы, модельная обувь.
Отправил вам маленькую посылочку: два потрепанных фрицевских костюма, отрез бархата, отрез шерсти, из материи при хорошем раскрое можно сшить не один приличный костюм. Напишите срочно, что лучше вам посылать: вещи или продукты? Могу послать 10 кг сахара или 10 кг сала или масла. Все наше. Мои бойцы достают у немцев продукты и хорошие вещи. Они «находят» отрезы, карманные часы, кольца, украшения и т. п. В одном я совершенно уверен: то, что мы завоевали Германию, позволит нашей стране восстановиться в изумительно короткий срок. После войны наши люди, которые побывали в Германии, научатся лучше жить. После уюта немецких жилищ у каждого появится вкус к внешней порядочности жизни.
Чувствую себя отлично. Беспокоит только живот. Ну да это у всех. Дело в том, что у нас такое обилие всех родов пищи, которую мы раньше в глаза не видали. По высланному мной аттестату вы будете получать 400 рублей. Жду возможности сделать очередную передачу (помимо посылки) с кем-нибудь, кто поедет в Москву.
Будьте здоровы. Любящий вас сын Петр».
Спецсообщение военного прокурора 425-й стрелковой дивизии майора юстиции Булаховского военному прокурору 71-й армии.
«О злостном барахольстве.
25 мая 1945 года, согласно данной мною санкции, был произведен обыск в служебном помещении и на квартире у начальника полевого отделения № 72 Госбанка СССР при штабе 425-й стрелковой дивизии капитана Полозкова Александра Святославовича и у бухгалтера отделения старшего лейтенанта Львова Михаила Николаевича.
У капитана Полозкова А.С. обнаружено 27 чемоданов, из них при обыске изьято 23 чемодана со следующим имуществом:
Костюмов мужских шерстяных — 9 шт.
Отрезов шерстяных для мужских костюмов — 14 шт.
Платьев женских разных и отрезов на платья — 45 шт.
Мужской и женской обуви — 32 пары.
Белья мужского и женского — 29 пар.
Меховых изделий (каракуль, лисы, белка) — 21 шт.
Постельные принадлежности — 17 комплектов.
Столовые серебряные приборы (ложки, вилки, ножи) — 26 комплектов.
Часы ручные импортные — 8 шт.
Патефонных пластинок немецких — 93 шт.
Все изъятое имущество сдано по актовой записи на склад АХЧ штаба дивизии.
Кроме того, у Полозкова изъяты квитанции на отправку семье 16 посылок общим весом 156,4 кг, хотя согласно Постановлению Государственного комитета обороны СССР № 70 540 от 1 декабря 1944 года он как офицер имел право отправить только пять посылок весом 10 килограммов каждая.
О злостном барахольстве и недостойных действиях Полозкова А.С. прошу незамедлительно проинформировать Военный совет 71-й армии для принятия соответствующих мер.
У старшего лейтенанта Львова М.Н. при обыске ничего подлежащего изъятию не обнаружено».
Впрочем, только посылками дело не ограничилось. Возвращавшиеся домой солдаты и офицеры армии-победительницы везли в разоренную страну кто что мог.
Виктор Залгаллер вспоминает, что их повозочный Изосимыч, бывший до войны председателем колхоза в Сибири, демобилизуясь, повез домой набор ручек, петель и прочей скобянки на дом, сбрую для лошади и несколько листов кожи на сапоги.
Барнаулец Василий Фалалеев:
«Я из Германии привез домой немецкий велосипед.
Катался на нем, пока резина не износилась, а потом бросил, поскольку другую взять негде было. У кого возможность была, те больше везли, конечно. Офицеры, те и автомобили, случалось, а уж генералы тем более»
Валентина Братчикова-Борщевская, замполит полевого прачечного отряда:
«Когда надо было отправлять девушек домой, мне хотелось что-то им дать. Они все из Белоруссии и Украины были. Мы стояли в какой-то немецкой деревне, там была швейная мастерская. Я пошла посмотреть: машинки стояли, вот и подарок. Я была так рада, так счастлива. Это все, что я могла сделать для своих девчат.
Все хотели домой и боялись возвращаться. Никто не знал, что нас там ждет»
Уроженец Барнаула летчик Константин Миненков:
«Весь мой трофей — это пуховая перинка. Когда мы уезжали из Германии, ребята понабрали вагоны: пианино и тому подобное. Потом все продавалось, пропивалось. Командир полка Вася Каразеев вывез четыре «опеля». Одну машину с собой привез на 77-й разъезд. А три — в Чкаловск отправил, там у него семья была. Возможности у начальства другие были».
И в завершение главы «Трофейная Германия», чтобы просто в очередной раз проиллюстрировать ситуацию, хочется привести два документа, опубликованных в «Военно-историческом журнале» и сборнике «Военные архивы России». Как говорится, без комментариев:
«Товарищу Сталину.
В Ягодинской таможне (вблизи г. Ковеля) задержано 7 вагонов, в которых находилось 85 ящиков с мебелью.
При проверке документации выяснилось, что мебель принадлежит маршалу Жукову.
Установлено, что и.о. начальника тыла Группы советских оккупационных войск в Германии для провоза мебели была выдана такая справка: «Выдана Маршалу Советского Союза тов. Жукову Г.К. в том, что нижепоименованная мебель, им лично заказанная на мебельной фабрике в Германии «Альбин Май», приобретена за наличный расчет, и Военным советом группы СОВ в Германии разрешен вывоз в Советский Союз. Указанная мебель направлена в Одесский военный округ с сопровождающим капитаном тов. Ягельским. Транспорт № 15 218 431».
Вагоны с мебелью 19 августа из Ягодино отправлены в Одессу.
Одесской таможне дано указание этой мебели не выдавать до получения специального указания.
Опись мебели, находящейся в осмотренных вагонах, прилагается.
Булганин
23 августа 1946 года».
АКТ
0 передаче Управлению делами Совета Министров Союза ССР изъятого Министерством государственной безопасности СССР у Маршала Советского Союза Г.К. Жукова незаконно приобретенного и присвоенного им трофейного имущества, ценностей и других предметов.
I
Кулоны и броши золотые (в том числе один платиновый) с драгоценными камнями — 13 штук.
Часы золотые — 9 штук.
Кольца золотые с драгоценными камнями — 16 штук.
Серьги золотые с бриллиантами — 2 пары.
Другие золотые изделия (браслеты, цепочки и др.) -
9 штук.
Украшения из серебра, в том числе под золото, — 5 штук.
Металлические украшения (имитация под золото и серебро) с драгоценными камнями (кулоны, цепочки, кольца) — 14 штук.
Столовое серебро (ножи, вилки, ложки и другие предметы) — 713 штук.
Серебряная посуда (вазы, кувшины, сахарницы, подносы и др.) — 14 штук.
Металлические столовые изделия под серебро (ножи, вилки, ложки и др.) — 71 штука.
II
Шерстяные ткани, шелка, парча, бархат, фланель и другие ткани — 3420 метров.
Меха — скунс, норка, выдра, нутрии, черно-бурые лисы, каракульча и другие — 323 штуки.
Шевро и хром — 32 кожи.
Дорогостоящие ковры и дорожки больших размеров — 31 штука.
Гобелены больших размеров художественной выделки — 5 штук.
Художественные картины в золоченых рамах, часть из них представляет музейную ценность — 60 штук.
Дворцовый золоченый художественно выполненный гарнитур гостиной мебели — 10 предметов.
Художественно выполненные антикварные вазы с инкрустациями — 22 штуки.
Бронзовые статуи и статуэтки художественной работы — 29 штук.
Часы каминные, антикварные и напольные — 9 штук.
Дорогостоящие сервизы столовой и чайной посуды (частью некомплектные) — 820 предметов.
Хрусталь в изделиях (вазы, подносы, бокалы, кувшины и другие) — 45 предметов.
Охотничьи ружья заграничных фирм — 15 штук.
Баяны и аккордеоны художественной выделки — 7 штук.
Пианино, рояль, радиоприемники, фарфоровая и глиняная посуда и другие предметы согласно прилагаемым поштучным описям.
Всего прилагается 14 описей.
Сдали:
Заместитель Министра Госбезопасности СССР,
генерал-лейтенант Блинов А.С.
Начальник отдела «А» МГБ СССР,
генерал-майор Герцовский А.Я.
Приняли:
Управляющий делами Совета Министров СССР Чадаев Я.Е.
Зам. Управделами Совета Министров Союза ССР Опарин И.Е.
3 февраля 1948 года,
город Москва».
Надо отметить, что некоторым высокопоставленным лицам за свою неуемную тягу к барахольству пришлось-таки со временем поплатиться.
Журналист Алексей Тепляков, основываясь на документах фонда Комитета партийного контроля при ЦК КПСС (РГАНИФ.6.), пишет:
«Будучи с 1944 г. начальником Управления контрразведки Смерш Первого Белорусского фронта, А.А. Вадис тогда же создал при Управлении нелегальный склад трофейного имущества, из которого делал подарки заместителям начальника УКР Смерш В.С. Абакумову, Н.Н. Селивановскому, И.И. Врадию и другим высокопоставленным чекистам. А самому В.С. Абакумову в 1945 г., будучи в Москве, Вадис отправил на квартиру «чемодан с дорогостоящими вещами». Не забывал и себя — ценное имущество отправлял семье служебным самолетом из Германии в Москву, и супруга Вадиса им спекулировала; сам же из Берлина вывез вагон мебели и прочих вещей, а также легковой автомобиль. Затем Вадис привез в Москву массу «трофеев», приобретенных во время работы в Маньчжурии (меха, шелковые и шерстяные ткани, и пр.), где в 1945 г. служил начальником УКР Смерш Забайкальского фронта. Опять-таки Абакумову в конце 1945 г. достались от Вадиса многие ценные вещи, включая сервизы из 120 предметов и шахматы из слоновой кости. Впоследствии Вадис дорос до заместителя МГБ УССР, но в январе 1952 г. был исключен из партии за то, что не обеспечил мер по ликвидации оуновского (украинских националистов. — Авт.) подполья, неумеренное пьянство и излишнюю любовь к трофеям.
Начальник ОКР Смерш 5-й Ударной армии Н.М. Карпенко в 1945 г. реквизировал «большое количество ценностей и валюты, изъятых в отделении Рейхсбанка в Берлине», из которых часть присвоил, а некоторые ценности (платина, золото, серебро, драгоценные камни) незаконно раздал своим подчиненным и другим лицам. Тот же Вадис получил от Карпенко 40–50 золотых часов, из которых себе взял две пары, а остальные раздал руководящим работникам НКГБ. Работая с 1947 г. начальником УМГБ по Алтайскому краю, генерал-майор Карпенко был в декабре 1951 г. арестован за мародерство в оккупированной Германии; при обыске у него нашли четыре золотых портсигара, 30 золотых часов и много других дорогих ювелирных изделий. Осужденный за «злоупотребление служебным положением, хищение государственного имущества и ложный донос» на 10 лет заключения, Карпенко был досрочно освобожден в ноябре 1958 г. как инвалид».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyПт 17 Май 2019 - 15:23

Чтобы выжить

«Мы считаем, что отнимать и красть то, что выдано или заработано, — бесчестно, и укравший это считается вором, — пишет в своей книге «В плену» о пребывании в Шталаге-326 ленинградский ополченец Борис Соколов, — а краденое, по нашим понятиям, принадлежит всем и должно быть разделено на всех. Разумеется, все это не распространяется на немцев, воровать у которых предосудительным не считается.
У нас процветает воровство. Я уже не говорю о такой, по нашим понятиям благородной экспроприации, как кражи разных материалов в шахте и трех бутербродов из сумок у немецких рабочих, а заодно и у французов.
Это за воровство нами не считается. Но больше всего мы воруем друг у друга, хотя, казалось бы, у нас ничего нет. Если не носишь что-нибудь все время с собой, то это сейчас же исчезает. Ничего нельзя оставить ни в индивидуальном шкафчике, ни в постели, ни в казарменной одежде, которая во время работы хранится на вешалке в бане. Крадут не только съедобное и одежду, но и разные никчемные вещи. У меня, например, украли остатки сильно порезанной для пошива тапочек фланелевой рубашки и обломок истертой зубной щетки.
Обокрали крепкую артель горьковчан — как на подбор, здоровых молодых мужиков, деловитых и хозяйственных. Горьковчане, как я не раз замечал, люди обстоятельные и с коммерческой жилкой. Так и эти артельщики живут не бедно, умело кустарничают и удачно торгуют. Подозрение пало на юркого смуглого паренька, немного цыганского вида, по прозвищу Печенка. Сначала его артельщики с пристрастием и с выворачиванием рук допрашивали. Тот указал еще на двоих. Потом били всех троих, но только Печенку — насмерть. Все семеро, собравшись в кружок, гулко били по телу руками, завернутыми в мокрые тряпки. Старшина артели красавец атлет Зорин, по прозвищу Зорька, бил маленьким мешочком с песком. По их словам, Печенке отбивали печенку, но так, чтобы не было ни синяков, ни кровоподтеков. Самосуд был такой же деловитый и серьезный, как и все, что они делали. Происходило это на глазах у всех сначала под одобрение, а затем при безучастном молчании. Недели через две Печенка умер. Воровство, однако, не прекратилось».
Главным объектом воровства в лагерях для военнопленных, по вполне понятным причинам, были продукты питания. Иногда часто такие мероприятия проходили удачно и были сдобрены даже определенной долей юмора. Виктор Залгаллер вспоминает, как после проверки в их взвод попал боец, освобожденный из немецкого лагеря. Он рассказывал, что выжил в плену потому, что попал на работы по разборке завалов после бомбежек немецких городов. «Мы в развалинах наложим в ведро масла, а сверху — картофельных очисток и идем в лагерь. Часовой заглянет в ведро и скажет: «У-у, руссише швайне»
Однако не все немецкие часовые были такими брезгливыми и прохладно относились к своим обязанностям. Были и другие, куда опаснее.
Находившийся в конце войны в Шталаге-2А у немецкого города Нейбранденбург младший лейтенант Небольсин вспоминал, что, пользуясь возможностью выбраться за прелелы лагеря, военнопленные и «острабочие» порой промышляли на расположенном неподалеку неубранном картофельном поле, добывая себе приварок к скудной пайке:
«Мы решили повторить вылазку в поле за картошкой, тем более что погода и на этот раз благоприятствовала, опять вьюжило. Как и под Новый год, мы впятером выбрались из зоны и, убедившись, что вокруг все спокойно, двинулись в сторону буртов. Встречный ветер с силой бросал в лицо снежные заряды, словно пытался остановить, вернуть обратно.
Не успели мы пройти и полсотни шагов, как впереди послышались выстрелы. Стреляли в поле. Мы повернули назад, и через несколько минут были в своем бараке. И только тогда поняли, какая беда подстерегала нас. Мы чуть не попали в засаду. Холод ужаса буквально сковал меня, когда на другой день к нашему лагерю пригнали раздетых, избитых, измученных шестерых парней-белорусов, пойманных на картошке. Они еле-еле стояли на ногах, поддерживая друг друга, не кричали, не просили пощады. Их расстреляли у нас на глазах.
— То же самое ожидает каждого, кто будет схвачен в поле, — пригрозил комендант.
Трупы казненных не убирались до вечера.
Война близилась к концу, это чувствовалось по всему. На заводской базе кончились запасы брюквы, и военнопленные лишились единственного своего «утешения». Вместо брюквенной баланды нам стали готовить жиденькое мучное пойло, а пайка хлеба дошла до ста граммов в сутки. Наступал абсолютный голод. Не в лучшем положении оказались и «острабочие». Доведенные до голода, они бросились «бомбить» картофельные и свекольные бурты. И снова их встретила полицейская засада. 11 марта 1945 года около буртов были расстреляны восемь украинских ребят».
В сумятице и неразберихе, имевшей место в фатерлянде в последние месяцы войны, от нехватки продовольствия стали страдать уже не только наши военнопленные, но и «осененные» Красным Крестом англичане, французы и другие находящиеся в плену немцев солдаты западных стран. Они тоже были совсем не против получить прибавку к своему пайку, но при этом, по воспоминаниям Бориса Соколова, отношение у них к воровству было весьма своеобразное. Один из примеров тому — перемещение колонны военнопленных из одного лагеря в другой, на Запад:
«Вот у крестьянской фермы вблизи дороги стоят два больших бидона и один поменьше. Так крестьяне по утрам выставляют молоко, которое затем забирает сборщик, а им возвращает пустую посуду, взятую накануне. Я уверенно подхожу к бидону и, нагнув его, наливаю молоко в свой котелок, возвратившись в строй, достаю остатки выданного на дорогу ломтя хлеба. Ко мне быстро подходят два француза и протягивают пустой котелок. При этом, как я их понимаю, они говорят, что один их товарищ болен и ему нужно молоко. Я с удивлением показываю им на бидоны и на немецко-французском диалекте поясняю, дескать, идите и наливайте сами. Кто вам мешает?
Однако французы упорствуют и пытаются мне втолковать, что Franzosen keine Dieb (французы не воры). И просят, чтобы я поспешил, так как бидоны пустеют на глазах. Я даю им подержать свой еще не совсем опустевший котелок и, быстро подойдя к бидонам, в свалке наливаю во французский. Один француз меня благодарит и протягивает в виде платы за молоко две сигареты. Сигареты я, конечно, беру, но все же не сразу понимаю — за что мне полагается плата? Молоко-то ведь не мое! И только потом до меня доходит эта чисто французская логика — красть француз не может, он не вор. А вот купить можно. И не важно, что куплено и у кого. Вероятно, им представляется, что такая честность выше всяких похвал».
Может возникнуть закономерный вопрос — почему, при попустительстве охраны, советские военнопленные попросту не разошлись кто куда, покинув или колонны, или ненавистные им лагеря? Да только потому, что, по мнению многих из них, шанс выжить в лагере или в организованной колонне был не в пример выше, чем в «свободном плавании» по Германии. В то время страна была наводнена эсэсовскими патрулями, кордонами, просто вооруженными группами нацистов-фанатиков, которые без суда и следствия расстреливали и вешали своих укрывающихся от фронта соотечественников, а уж о встреченных ими на дороге пленных или «остовцах» и говорить не приходилось.
Ситуация изменилась с приходом союзных войск. В нашей зоне оккупации со своими соотечественниками, недавними узниками нацистских лагерей, разобрались быстро — как правило, повезли в другие лагеря, для начала фильтрационные. В зоне размещения американских и английских войск в этом плане все происходило несколько иначе.
Тот же Соколов вспоминает, что, находясь в первое время после окончания войны на сборном пункте для русских на территории союзников, они из-за явно не достаточного пайка по ночам ходили на «грабиловку» и, поскольку их было не меньше сотни, производили изрядное опустошение в расположенных неподалеку крестьянских хозяйствах немцев. Рассказав в своей книге об одном из таких грабежей, Соколов далее пишет:
«Что же это такое происходило? Обычное шаблонное ограбление? — И да, и нет. В глазах русских преступлением это не являлось, а просто удалым делом, к тому же с благополучным концом, да и направленным в ущерб нашим бывшим притеснителям. Такой наш грабеж, по понятиям того времени, был очень скромным. Вообще в военное время все, что в мирной жизни считается преступным, за таковое больше не признается. Взгляды изменяются в корне.
Американцы к таким нашим подвигам относились нестрого и как бы с пониманием. И когда мы в воровских делах попадались, подвергали нас странному, на наш взгляд, наказанию. Они нас фотографировали, а затем отпускали. Все этим и кончалось. Правда, один раз при особенно дерзком ограблении, когда была убита вся крестьянская семья, пойманных русских расстреляли на месте. Но, как говорят, сделали это не американцы, а англичане, они строже.
А что можно сказать в утешение обворованным? Должно быть, им следует радоваться тому, что они не подняли тревоги и потому остались живы. Или утешить себя словами командующего английской армией фельдмаршала Монтгомери. Он, когда к нему обратилась делегация немцев с жалобой на кражи, грабежи и разбои, повсеместно чинимые освобожденными русскими, невозмутимо ответил:
— Не я их сюда привез».
Но и опять же, как и в случаях с трофеями, все здесь зависело от, как правило, характера и воспитания того или иного человека. Дмитрий Небольсин рассказывает в своей книге «Дважды младший лейтенант» о том, как, сбежав весной 1945 года из лагеря, они встретили таких же, как и они, беглецов:
«Тот, кто постарше, в красной рубахе, оказался капитан-лейтенантом, моряком, другой — лейтенантом артиллерии, третий — рядовым пехотинцем. Несколько дней они плутали по незнакомым местам голодные, без крошки во рту. В поле-то взять нечего: только-только пробудилась весна. Что делать? И тогда решили ограбить хутор. Зашли в дом и предупредили перепуганных хозяев: «Не вздумайте подымать шум, иначе будет плохо, пощады не ждите. Дайте-ка пожрать, и мы по-хорошему уйдем, вас не тронем». Хозяева оказались понятливыми, накормили, напоили, кое-что дали на дорогу. Уходя, беглецы прихватили кое-какую одежонку.
— Да разве так грабят? — усмехнулся я.
— А ты умеешь грабить? — спросил меня, прищурив глаз, словно хотел выстрелить, тот, что в красной рубахе.
— Умею, но не могу, — парировал я, показав пустые вывернутые карманы. — Видишь, сколько награбил?
— То-то и оно-то, — вздохнул беглец, — хотел я у немца часы карманные взять, этакие с серебряной цепочкой, поносил, мол, товарищ-немец, теперь давай я поношу. Да не взял — постеснялся, совестно старика обижать».
Вернуться к началу Перейти вниз
Iden
Активные пользователи
Iden

Сообщения : 2201
Дата регистрации : 2016-04-23

Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 Empty
СообщениеТема: Re: Константин Сомов Война: ускоренная жизнь    Константин Сомов Война: ускоренная жизнь  - Страница 2 EmptyПт 17 Май 2019 - 16:43

На чужом горе

«Идти по мосту над железнодорожными путями в одиночку не рекомендуется даже днем, — вспоминает находившаяся в 1943 году в эвакуации в Саратове Галина Кулаковская, — особенно женщинам. — Нагонит какой-нибудь «молодец» и отберет пакетик, даже если он и всего-то с двумястами граммов хлеба из заводской столовой. Так однажды обошелся встречный-поперечный и со мной. Спасибо, не снял с плеча мужскую тужурку, купленную на толкучке, которая заменяла мне зимнее пальто».
Случаев, описанных Галиной Кулаковской, во время войны было предостаточно. Мужчины на фронте — в том числе и наиболее боевые милицейские кадры, вот и резвилась всякая сволочь, а то и попросту потерявшие от голода всякий стыд люди. Приходилось не раз слышать о том, что зашел дяденька в нашу землянку, взял хлебную пайку со стола и вышел. А мы что могли, мы маленькие. О том, как после выгрузки из эшелона мертвых людей, не выдержавших долгого пути из блокадного Ленинграда в Сибирь, через небольшое время у них уже не было ни украшений — если к тому времени они еще оставались, ни золотых зубов и т. д.
Военное детство жителя Шипуново Леонида Макуцкого прошло на Смоленщине. Горя мальчишке довелось испытать немало, но один случай врезался ему в память особенно.
Селяне тайком пробирались к железнодорожному полотну, по которому проходили составы с продуктами. Леня вместе с родными собирал упавшие с платформы картофелины и был рад, что он тоже добытчик, мужчина в семье. А по осени и зимой искали оставшуюся в поле замерзшую картошку. Однажды Леня набрал ее целую пилотку, радуясь, что бабушка приготовит горяченькое. Но тут встретился какой-то мужчина и грубо отобрал у мальчика драгоценную ношу. Шел Леня домой, рыдая от горя, его успокаивали, а он так страдал оттого, что не ест его картошечки мама, лежавшая в то время с тифом.
Размеры воровства, как всегда, зависели от возможностей и, конечно же, от характера и воспитания человека. Особенно остро эти характеры и воспитание подвергались искушению, когда человек, говоря попросту, имел доступ к «кормушке». Виктор Залгаллер, воевавший на Ленинградском фронте, пишет в своем военном дневнике: «Говорят в Понтонной выстраивали старшин и поваров. Перед строем расстреляли двух. Один взломал каптерку и украл два кирпичика хлеба, другой спекулировал едой со склада».
Хватало такого и в тылу. В известном романе Константина Симонова «Солдатами не рождаются» (написанном, как и большинство военных произведений этого писателя, на основе личных впечатлений) описывается эпизод встречи приехавшей из госпиталя дочери к матери, работающей на одном из эвакуированных в Ташкент из центральной России заводов:
«Мать рассказывала, как нашли у заведующей спрятанное мясо и какая она была ловкая: делала это, конечно, не в первый раз. А еще недавно, на седьмое ноября, получила грамоту и премию — талон на мануфактуру — за хорошую работу и не покраснела, взяла! Бывают же такие люди! Нужен ей был этот талон, когда она такая воровка! Наверное, у нее в доме всего довольно. К ней туда с обыском поехали, завтра скажут, что нашли.
— А может, ничего и не найдут, — сказал Суворов. — Если чего наворовала, то у родственников держит. Теперь они насчет этого ученые.
И дети есть — две девочки, в школе учатся. Только раз за все время и привела их в столовую. Говорит мне: «Хотя оставлять и не с кем, а брать их с собой не могу, чтоб наветов не было, что своих детей прикармливаю». Вот как себя перед нами показать старалась, проститутка проклятая! А девочки обе такие сытенькие, — почти с ненавистью добавила Танина мать.
— Зачем так про детей. — сказала Таня. — Ну сытые и сытые. Лучше, что ли, если б они были голодные?
— А ты молчи! — отмахнулась мать. — Много ты понимаешь! У меня после смены ни рук, ни ног нет, а я в столовую иду, над душой стою, чтобы каждый грамм в котел. А она домой мясо таскает. Именно что проститутка, как же ее еще звать после этого?»
Пожалуй, что этим словом можно было бы назвать и некоторых генералов и офицеров из Управления командующего бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта, в отношении которых летом 1944 года был издан следующий приказ.
«Приказ
заместителя народного комиссара обороны о разбазаривании подарочного фонда и привлечении за это виновных к ответственности
Контролерами Госконтроля Союза ССР вскрыты факты грубого нарушения Постановления ГОКО № 1768с от 18 мая 1942 г. (Приказ НКО 1942 г. № 0400), требующего строгого учета и расходования подарков Красной армии от населения страны, в Управлении бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта.
Заместитель командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта генерал-майор Петров и помощник командующего генерал-майор Орловский завезли на полевой фронтовой склад около 2 вагонов подарков с продовольствием и вещевым имуществом, полученных от Монгольской Народной Республики, не оприходовали их и разбазарили.
По распоряжению генерал-майора Петрова выдано командованию бронетанковыми и механизированными войсками фронта (на 6 человек, в том числе и себе) более 42 пудов и начальникам отделов (на 11 человек) — более 66 пудов мяса, масла сливочного, колбасы, конфет и др. Большая часть этих продуктов была отправлена на автомашинах в Москву. Его же распоряжением выданы 11 посылок с продуктами весом до 4 пудов каждая вольнонаемным работникам управления и несколько посылок посторонним лицам.
По распоряжению генерал-майора Орловского было отправлено на автомашине в Москву 267 кг свинины, 125 кг баранины и 114 кг масла сливочного для передачи руководящим работникам центральных управлений командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии. Эти продукты на день проверки переданы по назначению не были и хранились в сарае при квартире представителя УК[23] бронетанковыми и механизированными войсками фронта майора Дюжник.
Кроме того, генерал-майор Орловский отправил в Москву 80 кг масла сливочного и 5 коз и другие продукты работникам управления Главного бронетанкового управления Красной армии и своей жене.
От своего начальника Орловского не отставал и его подчиненный Тарасенко. В записке по вопросу передачи продуктов семьям он писал майору Дюжник:
«Из последних четырех скотин — 1 барана и 1 джейрана передай семье Орловского, 1 джейрана — жене Захарова (от меня), 1 барана — семье Каца (тоже от меня). Если ошибся в подсчетах, внеси поправки».
По распоряжению начальника штаба командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта полковника Маряхина выдано: начальнику штаба командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии генерал-майору Салминову — 51 кг мяса, 20 кг масла сливочного, 8 кг колбасы и 10 кг печенья; начальнику 8-го отдела 1-го Украинского фронта Шахрай — 5 кг масла сливочного, 3 кг колбасы, 5 кг печенья и 3 кг конфет.
Адъютант бывшего командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта капитан Фридман получил 278 кг мяса, 147 кг масла сливочного, 90 кг колбасы, 115 кг печенья, 83 кг конфет, 108 кг мыла, а всего около тонны продуктов, из которых семье бывшего командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта передано только 180–200 кг всех продуктов.
Этот же Фридман получил без оправдания документами, якобы для монгольской делегации, 205 кг мяса, 20 кг масла, 25 кг колбасы, 20 кг конфет, 20 кг печенья и 20 кг мыла.
По сохранившимся документам установлено, что в Управлении бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта за короткий промежуток времени разбазарено таким образом: 15 123 кг мяса, 1959 кг колбасы, 3000 кг масла сливочного, 2100 кг печенья, 890 кг конфет, 563 кг мыла, 100 шт. полушубков, 100 шт. шинелей, 80 шт. меховых жилетов, 100 пар валенок, 100 пар сапог и другое имущество.
Все эти безобразнейшие факты свидетельствуют о потере чувства ответственности перед государством за сохранность народного достояния у отдельных руководящих работников Управления бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта, забывших о том, что подарки Красной армии от населения предназначаются прежде всего для выдачи бойцам и командирам, особенно отличившимся в боях с противником на фронте Отечественной войны.
Приказываю:
1. Военному прокурору 1-го Украинского фронта расследовать факты разбазаривания подарочного фонда в Управлении командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта — помощником командующего бронетанковыми и механизированными войсками по ремонту и снабжению генерал-майором Орловским, начальником штаба полковником Маряхиным, начальником отдела майором Тарасенко, бывшим адъютантом командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта капитаном Фридманом и привлечь их к судебной ответственности в соответствии с Постановлением ГКО № 1768с от 18 мая 1942 г.
2. За использование служебного положения в личных корыстных интересах и создание условий к разбазариванию продуктов и вещевого имущества подарочного фонда Красной армии заместителю командующего бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта генерал-майору Петрову объявить выговор.
3. За незаконное получение от подчиненных продуктов бывшему начальнику штаба командующего бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии генерал-майору Салминову поставить на вид.
4. Командующему бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Украинского фронта генерал-лейтенанту танковых войск Новикову: а) немедленно сдать в госпитали остатки продовольственных подарков на дополнительное питание больных и раненых; б) зачислить в план снабжения все вещевое имущество военного образца и занести в вещевые аттестаты (книжки) офицеров и генералов, получивших его из фонда подарков.
5. Военным советам фронтов и армий: а) до 15 июля с. г. произвести тщательную проверку приема, обработки, распределения и учета подарков, поступающих для Красной армии от населения страны, в соответствии с Постановлением Государственного комитета обороны № 1768с от 18 мая 1942 г., объявленном в Приказе НКО № 0400 от 20 мая 1942 г., и Приказом НКО № 187 от 15 июня 1942 г.; б) все недочеты, выявленные в ходе проверки по приему, распределению и учету подарков, немедленно устранить. Виновных в незаконном расходовании и разбазаривании подарков привлечь к судебной ответственности; в) отчеты о проведенных проверках подарочных фондов представить начальнику тыла Красной армии к 20 июля 1944 г.
Заместитель народного комиссара обороны СССР маршал Советского Союза А. Василевский
Начальник тыла Красной армии генерал армии
А. Хрулев».
Но особенно остро воровство, барахольство и грабеж процветали в момент временного безвластия на той или иной охваченной войной территории, а таких ситуаций во время Великой Отечественной хватало.
«Под крутым откосом огромного оврага, отделявшего штаб дивизии от передовой, в так называемом мертвом пространстве, скопилось тыловое хозяйство: склады, походные кухни, санитарные повозки и многое другое, — пишет об окружении наших войск в конце мая 1942 года на южном участке фронта под Барвенково младший лейтенант Дмитрий Небольсин. — Здесь же болтались без дела и прятались множество людей — солдат и командиров, отставших от своих частей, случайно потерявшихся (а может быть, и не случайно), не знавших, куда податься. И вся эта большая толпа, скрытая в овраге, громила склады и кухни, набивая вещмешки, противогазные сумки, карманы сухарями, сахаром, консервами, махоркой и прочим, что попадало под руку. Водку тащили в котелках, кружках, касках и просто пили, не отходя от бочек. Порядок наводить было некому».
Подобную ситуацию, создавшуюся во время отступления наших войск в том же 1942 году описывает в своих воспоминаниях боец артполка 79-й горно-стрелковой дивизии Николай Близнюк:
«Когда мы остались без пушек, то оказались и не артиллеристами, и не кавалерией, хотя почти каждый был на лошади, и не отступали уже, а драпали во всю прыть. Сначала кучкой по подразделениям, командование ставило указатели, какая часть куда идет, а потом было, что терялся свой полк или дивизион, доходило до того, что и дивизии своей не находили. Питались все подножным кормом: то повезет — жаришь и живешь, то совсем ничего нет. Так было со мной в Осколе (забыл, старом или новом).
В центре города смотрю — народ идет, груженный крупой, сахаром, маслом. В одном дворе какого-то магазина или склада толпа окружила деревянную бочку и разбирает масло. У меня было два котелка, один круглый, большой, другой овальный с крышкой-сковородкой. Я слез с лошади, взял круглый котелок и зачерпнул прямо из бочки масла, благо была жара и оно легко бралось. Уселся на лошадь, радость-то какая — масла море, а хлеба ни крошки».
Примерно то же наблюдалось и в Смоленске, куда немцы ворвались еще 16 июля 1941 года. Несмотря на то, что город все еще подвергался обстрелу со стороны частей отступающей Красной армии, его заполонили крестьяне из близлежащих деревень. Они стали грабить оставленные квартиры горожан, грузили имущество на подводы и вывозили его. Немцы никоим образом не мешали грабителям, более того, они со смехом фотографировали происходящее. Мародеры хозяйничали не только в частных домах, но и во многих государственных учреждениях. Оттуда выносились столы, стулья. Из театра тащили костюмы и декорации.
Воровской вольницы хватало на оккупированных фашистами территориях и в дальнейшем. Занимались ею, кроме самых оккупантов и их пособников, зачастую и партизаны, и псевдопартизаны. Попросту говоря, банды. В общем, «куды крестьянину податься»?
Радиограмма начальнику УШПД (Украинского штаба партизанского движения т. Строкачу о морально-политическом состоянии партизан Сумского соединения
Парт[ийно]-политической] массовой работы в отряде и среди населения нет. За короткое время убито много партизан при добыче себе трофеев с целью личной наживы.
Партизаны с уважением говорят об отряде Федорова, Сабурова называют смелым. Своих командиров ругают за бахвальство, последствия воздушного налета — нераспорядительность их. Они пьянствовали.
16.04.1943 «Загорский»
Сообщение начальнику УШПД т. Строкачу о деятельности партизанского отряда 3. Яремова
2 ноября 1943 г.
По данным опергруппы НКГБ СССР, имеющимся в Центральном штабе партизанского движения, в Киевской области действует местный партизанский отряд под командованием бывшего окруженца и военнопленного Яремова Зендимира Петровича. В отряде Яремова наблюдается пьянство, мародерство и разложение. Бойцами указанного отряда ограблена церковь с. Денисовичи Наров-лянского района Полесской области БССР.
Яремов систематически ворует сбрасываемые партизанским соединениям грузы. Им взято 34 груза, предназначенного соединениям Хитриченко, Маликова и Ушакова, в том числе 80 автоматов. Яремов докладывает ложные данные, систематически дискредитирует командование других отрядов, распространяя о них клевету.
В районе м. Иванков Киевской области опергруппой арестован командир группы партизанского отряда Яремова Немыкин, бывший работник милиции, немецкий староста и агент гестапо, в течение девяти месяцев насаждавший в отряде Яремова немецкую агентуру, пользовавшийся покровительством и поддержкой со стороны Яремова.
Руководитель оперативной группы НКГБ СССР считает, что подобная деятельность отряда Яремова дальше терпима быть не может, необходимы срочные меры.
Зам. начальника Центрального штаба партизанского движения комиссар госбезопасности С. Бельченко.
Командиру соединения п/о Черниговской обл. генерал-майору тов. Федорову.
3 ноября 1943 г.
Ряд незаконных действий, граничащих с фактами явного мародерства со стороны одного из вверенных вам партизанских отрядов, вынуждает меня сообщить вам о них для принятия соответствующих мер и устранения.
Отряд им. Ванды Василевской, двигаясь через село Привитовка 31.Х.1943 г., подверг население этой деревни форменному грабежу.
Предъявил требование поставить отряду 100 штук крупного рогатого скота. Требование это абсолютно не вызывалось необходимостью, ибо 100 штук скота составляет минимум трехмесячный запас отряда. Спрашивается, зачем из одной деревни брать сразу 100 штук или примерно 20 % всего поголовья скота, а другие деревни совсем не привлекать к поставке? Иначе как простым незаконным действием назвать это требование нельзя.
Бойцы отряда безо всякого контроля и руководства ходили по домам деревни и требовали все, что попало. Брали одежду, белье, обувь (не только мужское, а и женское, детское), посуду, сопровождая все свои действия руганью, угрозами и применением оружия, стреляя из винтовок и автоматов.
Требовали самогон и, получая ответ «нет», угрожали: «А что, если найдем?». Используя это как предлог, искали и брали что попалось под руки. Доходило до того, что искали и под печками. Был такой факт: два бойца, зайдя в дом, сейчас же предложили хозяину и всей семье ложиться ниц на пол и не шевелиться. Один из бойцов с винтовкой наизготовку стоял над лежащими, а другой искал и брал.
I.IX. 1943 г. на противоположном берегу реки Стырь у деревни Привитовка была открыта стрельба из автоматов по гусям. Население считало, что идет какое-то наступление и в перепуге убегало в лес, пока кто-то не сообщил, что партизаны на реке стреляют гусей.
В селах Муравин, Калец, Погосзаречный, которые неоднократно подвергались бомбардировке, бойцы этого отряда также вели себя. отрицательно. Не как народные мстители, а как форменные мародеры.
Не считаясь с очевидным прямым горем населения, вызванным разрушением этих сел бомбардировками, взламывали сундуки, вскрывали замки и брали, что попало.
Ходили из дома в дом в селе Погосзаречном с целью что-нибудь взять. Для них никто не составлял исключения.
В доме отца партизана отряда им. Б. Хмельницкого Ивана Ходневича действовали так: хозяина вывели из дома и держали на дворе, а в доме в полном смысле слова перевернули все вверх дном. Взяли три женских платья, три женских платка, пальто мужское — сына-партизана, пальто женское, две нательных рубахи тоже сына-партизана, которые были отданы домой для стирки. Разбили в доме окна, побили всю посуду, забрали ведра.
В семье партизана отряда им. Б. Хмельницкого Николая Зелинского забрали хлеб, белье, а так как муку жена не давала, то взяли и рассыпали по полу.
В семье партизана артдивизиона соединения генерал-майора Бегмы тов. Пекарского изъяли два литра водки, две овцы, три пуда муки. И в ряде других хозяйств.
Все эти изъятия сопровождались исключительной грубостью и руганью.
Население указанных выше деревень терроризовано подобными действиями до такой степени, что боится и не знает, что делать.
Сообщая об этом вам для сведения, прошу принять соответствующие меры о прекращении такого рода действий как порождающих самые отрицательные отзывы о партизанском отряде им. Ванды Василевской, как отряде национальном, действия которого должны быть, наоборот, с населением вежливыми, культурными и политически выдержанными.
Командир 2-го соединения п/о Ровенской области
Федоров 3/XI.1943 г».
Вернуться к началу Перейти вниз
 
Константин Сомов Война: ускоренная жизнь
Вернуться к началу 
Страница 2 из 3На страницу : Предыдущий  1, 2, 3  Следующий

Права доступа к этому форуму:Вы не можете отвечать на сообщения
ЭЗОТЕРИЧЕСКИЙ ПРОЕКТ ЧЕРНАЯ И БЕЛАЯ МАГИЯ :: ФЛУДИЛКА :: Болтаем обо всем-
Перейти:  
Вверх страницы

Вниз страницы